Ипостаси роднит ряд признаков, общих для киберпанка. Уверен, читатель без особых затруднений подберет нужные слова – распространит тезис о родстве, ориентируясь на написанное мной и на собственные интуиции. Потому обозначу наиболее существенное, развивая начатую мысль.
Воображая киберпанк как предел, мы заключаем в него концептуальные начала, почерпнутые из идеи градостроения и эволюционировавшие в футуристической модели до уникальных образов. Краеугольным камнем, первым началом, я считаю архивацию, работающую с обращаемой в данные информацией, более того, своей методологией конвертирующей все в информацию, которая обеспечивает опыт беспрестанной жизни – постоянной информированности и чувства мгновенной данности чего-то. Архив хранит и обрабатывает, он распоряжается символами и знаками, задавая расположенность субъекта к окружающей среде. Он есть место, где реальность не сохраняется, а конструируется, он способен меняться под давлением моделируемого будущего, шифруя бытие. Транслируемая им информация располагает реципиента: она устанавливает эмоции и, что важно, она органично уживается с желаниями, принося живительные воды в их колыбель – нашу психику.
Второе значимое начало – реализация постмодернистской инверсии. Инверсия не просто деконструирует, обнажая властные иерархии смыслов, включая пресуппозиции, определяющие рецепцию. Инверсия переворачивает содержание в часто неизменной по формальным признакам структуре. Приток колоссальных объемов информации, исчезновение фантастического образа универсального ученого и ума, прибытие огромных масс с запросами к плодоносящим жилам культуры – из них складывается активный контакт с информацией, культурными кодами, который в своем господствующем проявлении становится скольжением по поверхности. Трудоемкое проникновение к узлам связей, более того – к предшествующему по времени состоянию информации – дело малого числа людей. По этой причине инверсия дает малозаметные, на первом этапе контакта лишь интуитивно осязаемые перемены: форма и положение всех ниш для смысла сохраняются, прежними могут остаться смысловые участники связи, но инаковость касается их взаимоотношения или синергии. Инверсия затрагивает и идею прогресса: прогресс более направлен не на постижение мира с его законами, а скорее на рефлексию и обслуживание рефлексии. Материально растянутый ввысь мегаполис из небоскребов умозрительно устремлен вглубь себя, к фаусину, который не фиксирован, а занят постоянным оформлением.
Третье начало – превращение среды в иеротопию, собравшую воедино ранее разобщенное и редуцированное к практикам повседневности, тем самым реконструируя секулярное сакральное пространство. Секулярное из-за отсутствия высокой степени вовлеченности и прямого присутствия классического религиозного. И все же сакральное, так как оно влечет человека быть сопричастным ему, пытаться преодолеть границы, пролегающие между ними, ища спасения от превратностей действительности. Среда преображается, в крохотном секторе города сосредотачивается громадная величина следствий научной деятельности. Условно выражаясь, в отдельном переулке города киберпанка или закутке уцелевшего строения, внутри которого бесшумно дорабатывает последние циклы оставшаяся после людей машина, научности не меньше, чем в космическом корабле. И эта научность укоренена в виртуальном, каркасом для которого она является.
Первая ипостась формально предшествует второй, хронологически завершая цикл зависимости от присутствия человека. Сперва мы наблюдаем избыток следов живущего человечества. Мегаполис тянется материально ввысь, а умозрительно проникает вглубь, расширяя собственное квазиидеальное основание. Возвышение сопровождается выстраиванием вертикали власти, стоящей над Природой, что нетрудно понять: мы и сейчас чтим символическую иерархию, забывая о материальной онтологии, отчего при витальной диспропорции даже старость или слабость могут повелевать молодостью или силой. Машина города продолжает рост, создавая двойника Природы – зеркальное отражение, эффект которого позволяет быть одновременно подобным и другим – отражением вытянутой башни становится ее направленность вниз, до фундамента самого города. Она не открывает горизонт мира, расширяя обозримое пространство, а делает видимым собственное виртуальное измерение, в статусе башни собирая мощности для анализа данных. Перефразируя написанное: процесс возвышения в сущности направлен не на постижение окружающей действительности, символически наращивая доступное взгляду, а на постижение самого себя. Чем реализует упомянутую ранее в контексте инверсии рефлексию.
Но конец этой ипостаси, вобравшей в себя и значение эпохи, не виден, ведь немыслимо качественно новое выражение данной ипостаси. Империя? Экспансия планетарного масштаба? Все увенчается городами-подобиями, вылепленными по макету главного мегаполиса, к которому будут спешить узлы связи и товаров, знаменуя распространенный по множеству точек образ гипергорода. Чертой, на мой взгляд, размежевывающей первую ипостась и ее будущее, а также органично выводимой в жанре, служит мотив конца и одновременно сопротивления ему из последних сил. Точка пароксизма для уробороса, бегущего от себя и возвращающегося к себе, выводимая буквально как точка без каких-либо векторов, намечающих перспективу движения. Население бесследно исчезает или остается в форме анахорета-отшельника, ввергнутого в акедию, автоматизирующую его пребывание в границах города. Вторая ипостась располагается по ту сторону названной черты и существует как руина. В ней реализуется инверсированная логика ранее возвышавшегося зиккурата, стягивавшего к себе пространство города, который теперь только и уходит на многие ярусы виртуального вглубь, точно некрополь, сохраняющий неподвижную архитектуру цифровой памяти. Архитектуру как нестабильный мегаструктурный нарратив.
В эскизе упаднического образа киберпанка видны все три признака, чей генезис и чья экспликация наиболее активно происходят в первой ипостаси. Пожалуй, единственная кардинальная перемена касается инверсии. Инверсия не только переворачивает, что само по себе процессуально, еще – обосновывает. Таким образом, она нуждается в динамике роста для осуществления и закрепления новой расстановки акцентов. Однако остатком города становится архив, элиминирующий потребности людей вне эквивалента спасения – машинной памяти. От людей остается цифровой след, эпифеномен их присутствия, верификация принадлежности топосу киберпанка, а цепь «машина обуславливающая – человечество желающее – машина исполняющая» распадается. Соответственно, финальная инверсия – переход от условного созерцания человечества, поставляющего данные и опосредующего машину, к созерцанию машиной машины. Она наполнена данными, и за отсутствием человека ей остается только поддерживать сохранность собранного, сегментируя и обрабатывая его.
Застывшему архиву безразличны фантомы строений вокруг, каждое из них уже внесло лепту в наполнение данными. Данное следствие имеет под собой простое основание: киберпанк стремится к вечности, закладывая тропу для ее покорения посредством накопления данных. Он сродни форме религии будущего, для которого идея незавершаемого будущего есть и алтарь, и объект почитания. Вечность данных, чье основание код, – вот характер претензии на бесконечность со стороны мегаполиса из эпохи киберпанка, характер бессмертия, достигаемого не в славе, а в технической памяти.
Фактически, киберпанк сам является лигатурой прошлого и будущего. Город киберпанка – неприкосновенный в полном объеме гиперобъект, его же символическое наполнение – фаусин эпох и культур, котел времени. Как сверхзнак он сплавляет воедино разнородные формы существования и явленности в темпоральности, делая их видимыми и возможными одновременно. Таким образом, логика архива разрешает мыслить содержание киберпанка в оптике, развивающей актуальную сегодня мировоззренческую конструкцию с представлением о кризисе прошлого или традиционного и движением к утраченному прошлому: все предстает либо как невосполнимо утраченное (как минимум в представлении, а не в действительности), либо как абсолютно обретенное в форме чистого цифрового сырья.
Новый языковой символ всегда модернизирует речь, влияя на использование языка. По аналогии с обновлением языка киберпанк с перспективы смысловой лигатуры модернизирует мышление, оказывая особое воздействие на память. Мы, настраиваясь на матрицу жанра, разумеется, обращаемся к ней как к образу, не становясь полноправным субъектом этого мира, который актуализирует субъектность там. Хотя эффект реальности, описанный Бартом или Анкерсмитом, провоцирует сфокусированную работу с вымышленной инсталляцией объекта. То есть это не мешает деятельно погружаться хотя бы в контексте воображения или эстетического восприятия, что тоже не проходит бесследно. Тем более если мы уходим с головой в фантазию. И жанр устроен так, что модернизация мысли в виде принятия и использования жанрового образа побуждает воображать дистопическую модель – таков канон именно киберпанка. Параллельно с дистопической моделью в мысли пробирается и импульс к архаизации, интуитивно воспринимаемой как симптом разрыва, а с ним – кризиса, столь необходимого для созревания дистопического уклада. Потому как неравномерному распределению благ при триумфе гипотезы о прирученном прогрессе превосходно подходит идея о витринном прогрессе, доступном узкому кругу людей. Но есть и менее заметное нарушение, относящееся к дисторсии, игнорирующей фактическую продолжительность времени и порядок его отрезков.
Архиву всегда не хватает не только будущего, еще – прошлого, так как накопление – его функция. Можно сказать, данные – это форма существования событийной истины, зависящей от перспективы и раскрывающейся в уникальном сочетании контекстов. Истины, разумеется, претендующей не на описание естественного мира, но мира человеческого, где случайность способна преломить шаткую букву рационального закона. Мегаполис киберпанка, растянутый до масштаба гиперобъекта, нарушает линейную темпоральность: он привязан к виртуальному, где может быть как угодно, приобретая нелокальность, препятствующую единовременному схватыванию всей явленности в категориях пространства – времени. Эффект дисторсии вызывает и фазирование, то есть смещения во времени внутри города. Опыт взаимодействия с его структурами, обитания в нем дробится на этапы погружения сквозь многоярусную материальную и символическую структуру, – ведь в нем есть серьезный задел на палимпсест. Многослойность уравнивает в правах время через приоритизацию функциональности в материальных памятниках истории: все должно быть частью актуального, иначе рискует обратиться в пыль из-за противоречия с идеальной моделью футуристического мегаполиса. Получается, что как бы ни хотелось преследовать мечту объять все разом, первостепенным свойством доступного опыта будет его внеисторичность, постоянно актуализируемая в настоящем – в данных о текущем моменте и событии. Задуманное будущее вполне способно изменить прошлое, а настоящее промелькнет как иллюзия стабильности с опорой на выбираемое, перетасовываемое прошлым. Потому что архив дает точку доступа, а не незыблемую генеалогию момента. В нем время – сеть или тензор.
Думаю, стоит отметить, что в моем понимании история строится на основе соединения событий, выделенных человеком и маркируемых для человечества. Поверх него течет время: история бытия, раскрывающегося в том числе без наблюдателя. Ниже него мы можем говорить о времени, помещенном в мышление человека, задающего его личный, порой путаный опыт, соотносимый с историей и временем независимого от человека бытия.
То, что значимо для человека функционально, для машины будет значимо как источник данных, с которыми она работает. В отличие от знания, сохраняющего дистанцию и претендующего на абсолютный статус, обеспечивающий вневременную релевантность миру, данные всегда происходят из событий и прирастают к ним в виде новой информации. Собственно, конвертация всего в данные и порождает архаизацию в метафизическом смысле. Для личного значения нужны практики, практики предполагают отношение, внутренние связи. При безусловной случайности в них есть строгость, задающая алгоритм действий и обязанная своим появлением пониманию каузальности внутри совершаемых действий. Расчлененные на мельчайшие элементы практики перестают быть воспроизводимыми и реконструируемыми как внутреннее отношение, превращаясь в циклы – циркуляцию времени, прописанного машиной поверх истории на замену времени бытия.
В итоге, что есть архив? Он есть монумент присутствия людей, воплощение данности людей самим себе и одновременно данности людей машине. Их общий знаменатель, объединяющий множество в избытке и превосходящий избыток: как густонаселенность участка природы людьми и участка города идеями, влияющая на скорость возникновения новых отношений в процессе коммуникации и иного взаимодействия. Архив подан через цифровой мир, куда свет человеческого разума не проникает целиком. Речь даже не о способности охватить все разом, а о проницаемости виртуального, всегда представленного как-то – столь ощутима роль пресуппозиции в лице технического интерфейса, технического явления. Архив – это центр, хотя точнее будет сказать «метафора сердцевины, допускающей смещения». Точность здесь ложится на фактичность констатации повсеместности присутствия и отсутствия полной единовременной выраженности цифрового измерения. Архив – это соединяющая нить, протянутая сквозь монументальные, синонимичные культовым сооружения, через лабиринты трущоб и переулков. Архив – это оплот идеального города киберпанка, средство, способное разрешать разногласия разнородного материала, смешивая все в многослойности жизни, преодолевая влияния случайности, вторгшейся в быт, и позволяя городу органично утверждать свою субъектность. Наконец, архив дает то, что столь тяжело уловимо: язык для манифестации бессознательного, язык стихии. Архив может открывать, также затеняя. С ним приближается и затмение знания с пониманием, когда технологии нарочито не открывают географию и ландшафты испепеленного мира, а дают отрегулированный доступ к онтологии цифрового пространства.