Ранее я предлагал принять во внимание аналогию между городом киберпанка и ветхозаветным градом. Опорой в проведении параллели служило сходство двух идей рукотворного создания будущего для человечества, предельно свободных от догматизма историй художественного жанра и ветхозаветного корпуса текстов. В первом случае это футуристическое будущее, растущее из современности, во втором – будущее относительно миропорядка, заданного Богом. Полагаю, что художественные реминисценции укрепляют сцепленность связующих элементов в аналогии, показывая не только локальную вольность абстрактных построений с опорой на соразмерность интенций, но и близость образов в их финальном состоянии через оглядку на воплощения в искусстве. Имея в виду вышесказанное, я полагаю возможным говорить о двух ипостасях киберпанка. Каждый из них зарождает зерна тревоги, вероятно, вызываемой совпадением дистопичности такого будущего с его сакральным, превосходящим человека обликом, внушающим чувство контакта со священным и Неизвестным. Иными словами, волнение вызывает внезапно открывающееся Большее, которое схватывается фрагментарно и с которым приходится считаться.
Первая ипостась – за́мок. Замок ограждающий, обособляющийся, закладывающий камень нового топоса. Замок, собирающийся, стремящийся к самообеспечению и сопротивлению внешним силам. Замок, наследующий кафкианскому Замку, по артериям которого спешит бюрократическая информация, где обитает политическое. Я отношу его к плоду воображения сюрреалистичной современности. Сюрреалистичной в чистом значении превосходства над реальностью, заданного не более высоким положением в онтологической иерархии, а процедурой искажения. Не обязательно аберрацией с негативными коннотациями, но совершенно точно – реконструкцией, которая вместо восстановления подпитывает опустошенную сердцевину, отдающую притоки в быстротечные надстройки, неравномерно разрастающиеся еще шире. Здравый смысл подсказывает, что нельзя быть больше реальности: она воспринимается как данность, как предел здесь и сейчас. Но реальность для человека – это означенная действительность, за чью материю зацепился язык. Мы оказываем материальное влияние на реальность одноименного плана, но в большей степени описываем ее и истолковываем, кодифицируя в языке и мышлении. На мой взгляд, здесь дает о себе знать стремление сверх себя, прокладывающее антропоцентрический маршрут к миру свершающемуся и конституирующее или опровергающее помысленное. Потому превзойти реальность возможно исключительно в художественном пространстве или в состоянии разрыва между положенным мысленно и наличествующим в действительности. Все прочее молниеносно станет реальностью здесь и сейчас.
Сюрреалистично современный киберпанк, портрет которого – Замок, относится к разделу воображаемого и потенциального, соответствуя современности как ее гипертрофированная модификациями версия. Отличительный признак данной современности – ее распластанность поверх Природы, с которой она порывает как домен мыслимого и как опредмеченный в представлении эрзац мышления. Распластанность символизирует не только метафору положения. Она также является метафорической опорой для саморефлексии или собственной рецепции. Началом координат, которым эта современность может означить саму себя, применяя самореференцию не в категории вторичного или неполноценного, а в качестве отражения, в полной (а степень полного зависит от логики мышления, заданной исторической эпистемой) мере затмевающего все прочее. Тем не менее мы можем выйти за пределы воображаемого мегаполиса киберпанка, маркировав неполноценность эрзаца. Эрзаца – из-за уклона в одномерное взаимодействие с окружающим миром, из-за сосредоточения внимания на самом себе как на истоке смысла и на точке приложения новых смыслов. При помощи выхода за пределы воображаемого мегаполиса достигая превосходства над реальностью и концентрируя мир в себе как в уникальной, геавтономной местности, которой нет ни на одной карте. Своей свободой, отражающей человеческую волю, реализующую свободу, данная местность претендует на самобытность, исходя из самой себя и подталкивая обитателей исходить из нее, обращаясь к ее через-себя-бытию. Более того, это эрзац, которому не нужны карты, если они не описывают его самого. Такой город создает навигационную систему, еще сильнее уплотняя среду, которая закольцовывает движение ресурсов, людей и информации внутри себя, ведя изображением и изображая становление мира.
Обычно в произведениях, где используется первая ипостась, почти или полностью отсутствуют упоминания территорий вне города. Город самодостаточен, в нем бурлит жизнь, обосновывающая себя. Мегаполисы такого киберпанка сосредотачивают в себе колоссальные производственные мощности, материальную аватару экономического, чья живительная сила – покупатели и товары – находится уже не за ее границами, требуя вести торговлю, а внутри, приводя к форме изоляционизма и автаркии. При близком рассмотрении эта ипостась предстанет мегаполисом-крепостью, испещренной лабиринтами переулков и улиц, элиминирующих естественную природу за черту города. Она отторгает все внешнее, даже свет звезд и солнца скрывает за поволокой тумана и дыма.
Стоит отметить, что прототипы обсуждаемой модели имеют глубокую привязку к образам регионов, прошедших стремительный индустриальный подъем, который осуществлялся параллельно со смещением с культурной авансцены сферы религиозного политическим. Речь идет о США начала XX в. и о странах Азии, вышедших на глобально значимые позиции в общемировом капиталистическом рынке. Для стран Азии описанный сдвиг прошел особенно гладко благодаря местным особенностям конфессий, часто происходивших из высших сословий и носивших откровенную социально-практическую ориентацию. В русле воображаемого киберпанка тенденция перестановки смыслообразующей сферы общественной жизни двинулась дальше. Лежащий в основании фаусин сопротивляется фиксации и поддержанию на себе чего-либо статичного или централизованного, вторя динамичному, стихийному, распадающемуся и склонному к диффузии. Фаусин плавуч, он непостоянен с единственной постоянной чертой – склонностью к изменчивости. Сравнительно устойчиво на нем себя показывает сфера, ориентированная на разнообразие и множественность. То есть отрасль, совпадающая с конструкцией, на которой пытается закрепиться и из-за структурной близости с которой форсирует свои мощности. Так киберпанк показывает постепенное присвоение доминирующего статуса сферой экономического, где ядро – это принципы производства желаний, то есть спроса, и производства товаров, то есть предложения. Причем в первую очередь речь идет об инверсированном создании предложения, предшествующего спросу. Так как само наличие продукта манифестирует желание, исходящее не столько из людей, сколько из геавтономии среды и оперируемых ей чистых данных, допускающих комбинаторику с окрасом желанного. Формально, мишень экономического – конструкт личности без универсального наполнения. Доминация экономического выражается в традиционном для жанра господстве корпораций. Например, их японского типа – дзайбацу, демонстрирующей экономический эквивалент религиозной и секулярной политической передачи власти при монархии или диктатуре. В первом случае этот эквивалент – внутрисемейное наследование руководством компанией, во втором случае – бессменный и мнимо вечный лидер, чья биография сливается с занимаемым постом, что гарантирует появление в биографии примеси трансцендентных категорий.
Присутствие таких корпораций в произведениях обыкновенно показывает их примат над любыми стандартными политическими силами, чьи интересы они могут не разделять, ведя дела. Случается, мы видим аналог корпораций, производящих продукт, – НИИ под покровительством частей основных политических сил. Иногда акцент в повествовании делается на преступных организациях, занятых борьбой за долю черного рынка. Эти ситуационные повествовательные оптики скорее репрезентируют судьбу альтернатив на поле игры за власть и выделяют ракурсы в масштабах мегаполиса, с которых к нему можно подступиться, нежели отклоняются от модели с доминантой экономических интересов. В коллизиях «Акиры» подобие НИИ терпит крах, пытаясь подчинить индивидуальность, а не сконструировать ее, направляя и рассеивая, что, вероятно, удалось бы индустрии развлечений и рынку. При этом экспозиция в городе выводит перед нами торговый комплекс, по краям которого разбросаны трущобы, где нет никакой абсолютной власти. А само руководство города обитает где-то на периферии. В аниме «Метрополис» (2001) тоталитарный политический проект претендует на место «разума» и «сердца» города, но в финале разрушается после провальной попытки приспособить прорвавшуюся индивидуальность киборга к собственной стабильности, к стабильности длящейся через преемника власти. С оглядкой на основной массив проектов господства в городе киберпанка можно сказать, что уцелевают лишь те авантюры, которые наращивают мощь, выдержанную в тональности динамичного мира, подбрасывающего потребляющим жителям что-то новое. Экономика имеет предпосылки для оперирования дестабилизирующими переменными вроде беспорядков, банд, социального неравенства и разобщенности любого рода. Ведь она не преследует цель выстроить универсальный облик человека. Ей нужна не полнота, а нехватка.
Замена политического экономическим сопровождается изменением сути выстроенной аналогии с крепостью или замком. Как я написал ранее, кафкианский Замок описывал сюрреалистичное детище европейского модерна, где утвердилась повелительная натура политического, вырвавшегося из-под ига религии, и обретшего форму тоталитаризма. Новорожденный победитель в состязании за массу начал придумывать собственный миф. Замок как ипостась киберпанка провозглашает торжество экономического, ориентированного не на человеческий миф, а на желание здесь и сейчас, на нехватку, наиболее понятную как отсутствие благ. Потому, вероятно, экономическое побеждает в состязании за власть над человеческим, так как становится задающим правила существования для двух ранее господствовавших сфер общества, легко изменяясь, а не пытаясь противиться динамике множества. К твердыне экономического и тянется пространство города будущего. Для традиционного европейского города свойственно иметь в качестве центра религиозное строение, позднее, в период модерна и последующие годы этим центром выступает общественно-политическая институция. Для Замка киберпанка точкой, где концентрируются исходящие смыслы, служит корпорация или корпоративный сегмент города. Не менее безликий, чем кафкианский Замок, стирающий лица и распоряжения за постами. В итоге, город приобретает колорит зиккурата, с присущими ему архитектурными решениями, подсвечивающими при помощи мощностей мегаполиса придуманные для обитания где и обитания как зоны. В основном это торговые кварталы и открытые публичные пространства.
Вторая ипостась – башня, оставшаяся от Замка или вобравшая его в себя. Башня, что не открывает, а скрывает, так как, материально вытягиваясь ввысь и вширь, она стягивается вглубь себя и к себе. Ее независимость – более не символ спеси, подкрепленной настойчивостью машины, а тлеющий уголек, отесанный ветрами и дождями. Эта постапокалиптическая модель киберпанка выражает эсхатологические импульсы жанра. Картография ее окружающего мира сводится к фиксации отсутствия, а атлас внутреннего устройства проводит дальше физического чертежа, направляя к архитектуре серверов и памяти.
Во второй ипостаси начинает фигурировать констатация критического состояния земель вокруг следов человеческого пребывания. К рубежам человеческого фаусина подступают континенты Природы, заявляя свои права на любую материю. Земли опустошены, их сменяет пепелище, демонстрирующее изобилие материально пустого мира со стертым с ландшафтов естеством. За исключением естества чистого пространства, что знаменует итог соприкосновения устремленного к завершению прогресса с необратимостью последствий его воздействия, преобразующего действительность. Точкой пересечения служит глобальная катастрофа, мифологема в границах жанра, разрушившая идеальную самобытность города и природное равновесие. Раскинувшая сети цивилизация, чья ограниченная ресурсами физическая экспансия символически поддерживала бесконечную умозрительную экспансию, распадается в плеонексичной жажде власти над Природой, опустошая и ее, и собственные запасы витальности, привязанные к естеству окружающего жизненного пространства. Ипостась киберпанка некогда зияла поверх Природы, жадно вбирая даже неисчерпаемые блага. Ее конец – дистопический финал. После которого на ранее игнорируемой карте сохраняется точка, с которой начался и к которой привел исторический уроборос. От махины града остается только центр, где сжаты атрибуты цивилизационного механизма, созданные, чтобы максимально приблизить нас к вечности.
На мой взгляд, визуально эта ипостась отсылает к символической истории Ближнего Востока. К колыбели ключевых цивилизаций Древнего мира, распавшихся на эпигонов, что с течением веков замедлились в развитии, пришли к стагнирующему состоянию предельно временных – уязвимых для времени – групп построек, значимых только для исторической повседневности, вокруг истлевающих руин. Катастрофа Вавилонской башни – ее падение, низвергнувшее волю к тотальности и всеобщности, миф о максимальном приближении к бесконечности, не поддавшейся натиску искусственных рамок. Как ветхозаветная Башня проникала в мир Природы, утверждая возвышение над божественным Словом, складывающимся в мир-речь, так и здесь обнажилась уязвимость виртуального двойника тайнописи Природы, выводившей цифровой код целого. Стержнем данной ипостаси служит единственная конструкция, в котором срослись атрибуты города, функционально значимые для аккумуляции данных. Он похож на башню, символ вертикали человеческой власти, пронзающей горизонталь пустыни – символ отсутствия власти и при этом ее гипервоплощения в качестве властного запрета на любое укоренение в почве.