Анастасия Алейник старше меня ровно на десять месяцев и ниже ровно на десять сантиметров. Она из города Тимашевска, а до этого жила в станице Челбасской. У неё рано начала расти грудь («Ещё в Челбасской?» – «Примерно»), но стесняться тут совершенно нечего, надо гордиться. Первого парня звали Арман, они вместе были вожатыми-стажёрами в лагере и ездили автостопом из Тимашевска в Сочи. Потом парень решил поступать в Краснодар, а она в Москву, пришлось расстаться: тем более её папа не одобрял их отношения и выбросил Армана из окна дочкиной комнаты, да ещё потребовал денег за разбитое стекло. До Армана, правда, был ещё Дэн, и скорее не «до», а во время, но там ничего серьёзного. Весной Анастасия Алейник скопила денег, продавая с двоюродными братьями клубнику на дороге. У неё жива прабабушка, которая курит «Беломор», переехала к бабушке, своей дочери, терроризирует её и запрещает выходить замуж за третьего дедушку. В кубанский борщ надо класть специальную борщевую свёклу, иначе цвет и вкус не тот, а лучший борщ варит мама Анастасии Алейник: вот поедем в Тимашевск летом, будет шанс убедиться.
Мы с Алейник знакомы одиннадцать минут. За это время я успела произнести одиннадцать слов: «Ефросинья», «Ещё в Челбасской?», «Я не ем борщ», «Правда не ем». А теперь мне нужно где-то срочно достать много денег, потому что Алейник хочет жить со мной в коммуналке, и я с ужасом понимаю, что тоже уже этого хочу и будет катастрофа, если деньги не найдутся.
Утро ничего такого не предвещало. Утром была лекция декана в 201-й аудитории журфака, а после лекции, которая меня одновременно воодушевила и утомила, – распределение по группам. Ещё при поступлении из разговоров в коридорах я поняла, что сложнее всего попасть в телевизионную группу: там мечтают оказаться все. Все мечтают, все и попадут – решила я и даже не стала узнавать, где принимают в тележурналисты. Мои новые однокурсники в большинстве своём казались очень модными, невероятно эрудированными, страшно уверенными в себе. Одним словом, перспективными. Во время лекции они задавали декану остроумные вопросы, правильно реагировали на его слова, знали, где засмеяться, а где закивать сосредоточенно, с пониманием. Они жонглировали именами влиятельных политиков и звёздных репортёров, разбирались в авторском кино и мировых экономических процессах. Эти люди не просто так оказались в аудитории 201, они и есть будущее журналистики, её, считай, уже оправданные надежды. А я… я Фрося из Тулы, и первый же встреченный на пути главный редактор объяснил, что к чему, чего стоят мои жалкие попытки протиснуться в профессию.
В общем, выйдя из аудитории 201, я сразу повернула налево, чтобы толпа достойнейших людей не снесла меня на пути к своему светлейшему будущему. Повернула и оказалась в очереди: выяснилось, что в аудитории 202 шло собеседование для первокурсников, которые хотят учиться на молодой кафедре экономической журналистики и рекламы – в группах рекламы и пиара. «О, – подумала я. – Реклама – это интересно». Родные батончики с толстым-толстым слоем шоколада. Шампунь и кондиционер в одном флаконе, вместе гарантирующие каскад мягких, струящихся волос. Банк с графом Суворовым, который ничего не ест до первой звезды. И ёжик ещё смешной… Почему бы и правда не заняться рекламой! Она ведь тоже связана с телевидением. Такое спонтанное дилетантское решение я приняла в очереди перед аудиторией 202. И услышала:
– Девушка. Девушка! Да, вы, в синей кофточке. Простите, как вас зовут?
– Ефросинья, – ответила я неуверенно.
– Вы мне подходите, – кивнула невесть откуда взявшаяся маленькая брюнетка и откинула блестящую чёлку с глаза. – Пропустите, пожалуйста. Ефросинья, можно вас на минуту? Ефросинья тут занимала, сейчас вернётся. Девушка в жёлтых колготках, запомните, пожалуйста, она за вами, хорошо?..
Брюнетка раздвигала людской поток своей внушительной, особенно для такого роста, грудью. Выглядела она (брюнетка, не грудь) крайне деловито, говорила быстро и много. Взяла меня за руку своей, смуглой, горячей, и буквально оттащила к окну. Сопротивляться было явно бесполезно: да и нечасто девушке Ефросинье кто-то вот так сразу говорил «Вы мне подходите»…
– Анастасия Алейник. – Брюнетка представилась, снова откинула мешающую чёлку, а потом, чертыхнувшись, вытащила из необъятной сумки невидимку и ловко заколола чёлку набок. – Отращиваю, надоела. Короче, дело такое: вы же первый курс? Жить в общежитии собираетесь, небось в ДАСе? Я тоже собиралась, ага. А тут вон что. Есть отличная квартира на бывшей Герцена, точнее в Вознесенском переулке. Коммуналка, историческое здание, самый центр, рядом англиканский собор, от журфака минут семь. И есть свободная комната с видом на театр. Моя подруга и её соседка, студентки, оттуда съезжают, хозяева согласны отдать комнату строго двум студенткам. Таким же, как были. Скромным и положительным. Решать надо сегодня. Стоит… (она назвала сумму, которую я забыла, но от которой глаза мои наперегонки полезли на лоб). Что скажете?
Я открыла рот, чтобы объяснить, что у меня нет денег на квартиры в центре. Но Анастасия Алейник истолковала моё беспомощное выражение лица по-своему.
– Понимаю, я вам незнакомый человек и скромной-положительной не выгляжу. Но это только на вид, так-то даже не курю почти, за компанию разве. Я из Краснодарского края, из Тимашевска…
Дальше Алейник немного рассказала о себе, своей семье, груди, первом парне, разбитом стекле и правильном борще. Удивилась и возмутилась, что борщ я не люблю, даже правильный:
– Надо же, а вы тоже с изъяном. – Она засмеялась, щуря тёмные глаза. – Ну ничего, научим есть-то. Но в остальном же нормально всё?
«Историческое здание», «англиканский собор», «комната с видом на театр» – чего ж тут нормального! Всё это звучало чудесно, волшебно и совершенно недоступно. На журфак я сегодня приехала из города Щёлково, где ночевала у папиного друга детства дяди Вовы и его семьи. Спала на раскладушке в кухне, встала в 5:40, очень боялась обременить кого-нибудь, стеснялась, не завтракала, умылась наскоро, поплескала на себя воды (типа душ приняла), побежала на электричку и в первую не влезла… После лекции и распределения по группам действительно должна была поехать в общежитие «заселяться». Волновалась и дрожала: слышала всякие ужасы про то, как там по коридорам скачут тараканы размером с пони, а соседи только и делают, что пьют и выбрасывают вещи первокурсников в коридор. С собой у меня был битком набитый тряпичный рюкзак с «самым необходимым» и конверт с деньгами на неделю (сложен вдвое, засунут в карман сумки, прилегающий к ноге, – я прямо чувствовала жар этих бумажек, пока ехала в электричке и метро). Сумму в конверте, опять же, не помню, но её явно не хватало на аренду «комнаты с видом». В пятницу мне предстояло после занятий вечерней электричкой отправиться в Тулу. Папа обещал встречать.
– А как же День города? – расстроилась Алейник, выслушав меня. – Тут такой праздник будет в выходные! 850 лет Москве. Концерты, шествия, шоу Жана-Мишеля Жарра! Нельзя пропускать, раз в жизни бывает.
Она как будто уже смирилась с тем, что соседки по комнате в «самом центре» из меня не выйдет и переживала теперь о другом: надо же, Фроська пропустит шоу Жана-Мишеля. Я была раздосадована не меньше, но одновременно тронута. Такая маленькая эта Алейник, такая пробивная, и дерзкая с этой своей грудью, и одновременно тёплая, словно солнцем кубанским пропитанная. И серёжки у неё в ушах горели золотыми солнышками, как дополнительный аргумент.
– У нас в Туле в прошлом году тоже был День города, – сообщила я неизвестно зачем. – Причём тоже 850 лет: Тула на год старше Москвы. Как будто тренировались перед ответственным мероприятием на безответственных туляках. И вот у нас друг напротив друга стоят два завода, оружейный и машиностроительный. Ко Дню города на одном появилась красивая растяжка: «Слава Туле, городу оружейников!» Вечером на другом, напротив, нарисовали свою: «Слава Туле, городу машиностроителей!» Так и висели, славили.
Алейник засмеялась на весь коридор, пожилая женщина профессорского вида выглянула из аудитории 202, с кафедры рекламы, и строго попросила не мешать.
– Ай, безответственные туляки! Ефросинья, ты такая смешная! – провозгласила Алейник, перейдя со мной на ты. – Шутишь с непроницаемым лицом, обожаю! А ты Ефросинья… как дальше?
– Васильева, – внезапно я неправильно произнесла собственную фамилию: так, как её годами произносили другие! – Тьфу ты, блин. То есть Василева. Василёва через «е».
– А я Алейник через «а». Давай найдём денег на квартиру?
Через полчаса мы с Алейник стояли в вестибюле Почтамта на Тверской и собирались звонить моему папе на работу. Очередь на кафедру экономической журналистики и рекламы была забыта. Алейник сказала: «Да какая разница, какая группа! Куда-нибудь распределят всё равно, а журфак один». Я охотно ей поверила, как и тому, что стоит всё же попытаться спросить родителей насчёт денег. Правда, оптимизмом, мягко говоря, не лучилась.
– У мамы с Георгием точно нет, – говорила я, задыхаясь, пока мы с Алейник неслись по Моховой и Тверской к почтамту. – Георгий, когда я уезжала, слушал греческую музыку целый день.
– Георгий – твой брат? – Алейник ловко обогнула высокого мужика, который попытался нас разделить. – И при чём тут греческая музыка?
– Георгий – мамин муж. Гражданский. Грек по национальности. Он вообще-то любит группу Queen и всякий хороший рок, но когда денег прямо совсем не хватает, начинает слушать греческие кассеты. Там сплошные «тратата-тратата вышла кошка за кота», всё одинаковое. – Запев, я снова задохнулась. – Говорит, его это успокаивает…
– А-а. – Алейник поднырнула мне под локоть. – Сбавь скорость, Ефросинья через «е»! У меня ножки коротенькие, я не успеваю за тобой.
– Ты ж сама сказала «бежим»! Я и побежала. Звезда ипподрома…
– В общем, с гражданским Георгием мимо, – подытожила Алейник, крутя «солнышко» в ухе, когда мы пошли рядом уже в нормальном темпе. – А мама сама что? Чем она занимается?
– Преподаватель, – уклончиво ответила я.
– Училка, – сморщилась Алейник. – Сочувствую, это тяжело. У моей лучшей подружки в Челбасской маман нашей классной руководительницей была. Хуже только актриса провинциального театра.
– Хм. – Я кашлянула. – Тут сейчас будет сюрприз…
К почтамту Алейник уже знала о моей семье практически всё. А у меня немного болела челюсть – давно так много не разговаривала.
– Бедная папина Зоя, – произнесла задумчиво Алейник, когда я остановилась у телефонной кабинки.
– Почему бедная?
– Ну, худший кошмар её сбывается. Алчная падчерица выпрашивает деньги, покушается на семейный бюджет!
– Это да, – согласилась алчная и чуточку злорадная я. – Там ещё Ангелину не взяли в школу в пять лет, сказали, не готова и читает плохо…
– Бедняжка Зоя! – повторила Алейник свою мысль, и моё злорадство вдруг как рукой сняло. И правда – бедняжка. Лина, вопреки надеждам, росла не маленьким гением, а беспечным эгоистичным бутузом, обожающим мультики и вкусное. Падчерица же поступила в МГУ и собирается нанести следующий удар. Вспомнились строчки из детского стиха: «Что-то жалко стало Зойку. Нет, не буду обижать». Я сделала шаг назад от кабинки.
– Фрось, посоветуйся с папой, – сказала Алейник очень спокойно. – Не надо ему руки выкручивать и проблемы создавать. Просто спроси. Может, у него идеи какие есть. Быстрого заработка, например. М?
И я снова, который раз за день, послушалась маленькую брюнетку. Вследствие чего ровно в восемь вечера услышала от незнакомого пожилого мужчины фразу:
– Так вот ты какая, значит. Ну заходи, посмотрим, что умеешь.
Когда мне было шесть лет и мы с бабушкой в шестисотый раз перелистывали страницы её плюшевого фотоальбома, я беззаботно задала вопрос:
– А где твой дедушка?
Так и сформулировала: не «Есть ли у папы папа?» или «Был ли у тебя муж?». Бабушке в пару полагался дедушка, это я к шести годам чётко уяснила – жизненный опыт. Но никакого дедушки в бабушкином альбоме не наблюдалось, и историй про него не рассказывалось. Про погибшего лётчика Ванечку с лицом киноактёра – пожалуйста. Про любых родственников и половину жителей Первого Паркового переулка с чадами и домочадцами – запросто. Даже про конкуренцию между певцом Лемешевым (шляпа и кудрявый воротник) и певцом Козловским (галстук-бабочка и удивлённые лицо) – извольте: бабушка любила обоих одинаково, потому и фотографии их разместила рядом, прямо под собственным изображением на фоне Большого театра (платье в горошек, руки по швам). Папа и вовсе был представлен в любых видах, включая компрометирующие: в одеяльце и без, с булкой, леденцом-петушком и гранёным стаканом, на руках у тёток и под руку с одноклассницами, на лошадке, ослике и на капоте дядиной машины, у пограничного столба в военной форме и у загса в сером костюме с букетом роз – рядом хмурится мама в короткой фате, похожей на абажур. Дедушки ни одного. Куда делся?
Бабушка на мой вопрос ответила рекордно коротко:
– В Москве твой дедушка живёт.
И никаких подробностей, никаких объяснений.
Полжизни спустя папа, гуляя со мной, двенадцатилетней, в парке, приоткрыл завесу тайны. Оказалось, бабушка с дедушкой встретились в Туле после войны, оба работали на заводе и жили на Первом. Дедушка был старше, часто ездил в Москву, потому что московский завод тоже нуждался в его услугах. Родился папа, а вскоре у дедушки нашли «нехорошую» болезнь. По мнению врача, жить ему осталось год. Дедушка позвал бабушку в палату и, впечатлённый диагнозом, рассказал о себе всю правду. Оказалось, у него есть вторая семья – и оп, это как раз бабушка с папой. Первая же семья, жена и старший сын, проживает в Москве. А паспортов у дедушки тоже два: удалось оформить по случаю. Ну и ещё медсестру, ухаживающую за ним, он успел полюбить – чтоб финальный аккорд звучал убедительнее.
Бабушка, которая никогда никого не осуждала и никогда ни на кого не обижалась, поступила импульсивно: собрала дедушкины вещи в чемодан, туда же положила приобретённые по рекомендации врача лекарства, чемодан отдала медсестре. Потом пришла домой и уничтожила все фотографии, на которых присутствовал дедушка. Некоторые было жалко – те, например, где маленького папу опускали в ванночку большие руки.
Через год из Москвы пришло письмо: «нехороший» диагноз тульского доктора оказался ошибочным, так что у дедушки всё прекрасно, за минусом удалённого другими врачами желчного пузыря. Письмо писала бывшая медсестра, употребляла множество специфических терминов, просила у бабушки прощения. В конце была приписка другим почерком: «Тома, если что надо тебе или мальчику, звони. Всегда твой Миша». И московский номер телефона.
Папа узнал всю историю в те же 12 лет. Вступил со своим отцом в переписку. Похвастался успехами в математике. Вложил в конверт дорогую коллекционную марку с самолётом. Получил приглашение в Москву – необычное: «Вообще-то мы с Верочкой живём уединённо на даче, но в какие-то выходные с 14 по 31 авг. готовы принять в квартире, если тебя не затруднит ночёвка на балконе». Папа съездил, вернулся задумчивый. Подарил бабушке коробку сливочной «помадки» – купил на свои в московском универмаге. Больше отца не видел, но получал раз в год телеграммы с новостями («Помидоры на даче почти 400 г один тчк апреле родился алик зпт твой брат зпт будь здоров»). Когда дедушка Миша менял адрес или номер телефона, папе тоже приходила весточка из Москвы: обычно, вне зависимости от времени года, открытка с Дедом Морозом, а в ней сухие цифры и названия улиц плюс неизменное «будь здоров». Как будто папа в отсутствие дедушки только и делал, что чихал.
В Москву летели ответные письма: женился на Люсе, родилась Фрося, женился на Зое, родилась Ангелина. Про бабушкину смерть папа тоже сообщал, дедушка Миша даже собирался на похороны, но не мог оставить помидоры. Последнее – это я так, из вредности. Бабушка умерла в январе, какие уж тут помидоры.
Суть в том, что папа, хоть и не поддерживал с дедушкой Мишей настоящих отношений, умудрялся поддерживать номинальные. И считал, что однажды при острой необходимости сможет к нему обратиться.
А тут я как раз позвонила с почтамта, агитируемая Алейник, и спросила, где бы мне взять денег на половину комнаты в коммунальной квартире. Папа долго молчал (я думала, разъединили), потом попросил перезвонить через час. Мы с Алейник сходили в «Макдоналдс» напротив почтамта, купили по дорогущему коктейлю, ей клубничный, мне ванильный, и коробочку наггетсов пополам, с кисло-сладким соусом. Толщина моего конверта с деньгами на неделю перестала быть приятной. Алейник, отсчитывая свою часть купюр, касалась языком указательного пальца (дурная привычка, двадцать пять лет уже бесит). Мы вернулись на почтамт, заказали ещё один звонок в Тулу, и вот я слышу уверенный папин голос:
– Ну что, Дрёпа, записывай! Есть чем записать? (Алейник спешно полезла в сумку за ручкой и тетрадкой, замерла с ними наготове, как вышколенная секретарша.) Дедушка Миша ждёт тебя сегодня в восемь вечера на «Войковской», это верх зелёной ветки. Улица 3-я Радиаторская… Третья, да. – Папа трижды, по числу Радиаторских, повторил полный адрес. – Я ему всё объяснил. Обещать он ничего не обещал, тут пятьдесят на пятьдесят. Главное, в любом случае не расстраивайся, Дрёп. Не дай ему себя расстроить, ладно? Он точно попробует.
С этой мантрой мы с Алейник – куда я теперь без неё – и отправились вечером на метро «Войковская».
Да, до визита к дедушке мы ещё успели побывать в отделе расселения на журфаке. Кабинет находился под лестницей, и распределением студентов по комнатам в общежитии руководила громкая женщина с какими-то не слишком академическими манерами. Нас она называла по фамилии и номеру: «Так, ты у меня Алейник 705. Что тебе надо? Какую Василеву? Василеву 702? Не могу я её к тебе поселить, в 705 уже комплект первокурсниц. Мало ли кто кому подружка, раньше надо было чесаться, куда я вас теперь засуну! Вот на восьмом два места… А, нет, стоп, там мальчики, Бестужев и Дагиров 828. Ничё не могу сделать, извиняюсь. Следующий!» Из-под лестницы Алейник вылетела фурией, бормоча угрозы: не любила проигрывать. Зато потом мы нашли у читального зала её подругу, которая съезжала из коммуналки в Вознесенском, объяснили ситуацию с деньгами и дедушкой, и та сказала, что хозяева готовы подождать со знакомством и деньгами до завтра, тем более её собственные вещи ещё там, а заберёт она их как раз завтра к вечеру.
– Я к парню переезжаю, – похвасталась девушка. – А соседка моя бывшая замуж вышла неделю назад. Так что счастливая комната, не пожалеете.
Не то что 705 и 702 в общежитии, одновременно подумала мы с Алейник и двинулись к метро. Только бы незнакомый дедушка Миша оказался сговорчивее, чем женщина из отдела расселения!
3-ю Радиаторскую мы нашли не сразу, минут пятнадцать плутали в сумерках среди разномастных зданий. Позже оказалось, что нужный дом стоит в пяти минутах от метро «Войковская» – но это если знать, куда идти. Дом был высокий, серо-бурый, одноподъездный и, мне показалось, какой-то зловещий. Дверь подъезда сначала скрипнула, потом грохнула, мы провалились в темноту и запах кислых щей. На ощупь нашли ступеньки и поднялись к лифту. Тот долго не ехал, а когда приехал, из дверей на нас выпрыгнула с лаем большая рыжая собака, которую тщетно пыталась сдержать испуганная рыжая девочка.
– Гостеприимненько, – прошептала Алейник, нажимая в лифте прожжённую кнопку: рядом с ней кто-то фломастером креативно изобразил число 13.
– Угу. – Я вжалась в стену. – Может, не пойдём? Не нравится мне тут…
– Ну, тут тебе жить и не придётся, – возразила Алейник. – А ради Вознесенского можно и потерпеть.
У дедушкиной двери, обитой коричневым дерматином, я смалодушничала последний раз:
– Слушай, это…
Алейник уже уверенно жала на кнопку звонка.
Дверь открылась, и я увидела папу. Старого папу – такого, каким он станет лет через тридцать. Судя по брюзгливому выражению лица, ближайшие десятилетия принесут ему немало разочарований.
– Так вот ты какая, значит, – сказал старый папа и снял очки, чтобы протереть их рукавом серого свитера. – Ну заходи, посмотрим, что умеешь.
Первые десять минут мы провели в прихожей. Дедушка Миша решил сразу объяснить мне правила игры:
– Помочь родному человеку – дело святое. Но ты мне, извини, чужая. Так захотела когда-то твоя бабушка, а потом твой отец.
Отлично, знаю деда четырнадцать секунд, а уже хочу стукнуть чем-нибудь по лысине, думала я. Сама же стояла, кивала и даже улыбалась немного: папа предупреждал, что меня постараются расстроить, так не сдаваться же через четырнадцать секунд.
– …Тем не менее, опережая вопросы, деньги на съём я тебе дам. – Дед помолчал. Ждал реакции, наверно. Её не было. – Дам, говорю, деньги. Раз в месяц буду выдавать точную сумму. Ты же раз в неделю будешь проводить здесь генеральную уборку. Полностью – пыль, полы, сантехника, всё. Мне удобно по средам вечером, мы играем в преферанс с друзьями. Такое бизьнес-предложение. Что скажешь?
Я огляделась. Вот прихожая, довольно большая. Слева две двери – видимо, кухня и комната, передо мной ещё одна и справа, за длинным книжным шкафом в коридоре, третья. Плюс ванная и туалет – либо вместе, либо порознь. Уборка, конечно, серьёзная, но…
– Ты квартирку-то не оценивай, она на младшего сына записана. – Дедушка Миша посмеялся, кашляя. – Бизьнес-предложение устраивает тебя?
– Вполне, – сказала я спокойно. – Начинать ведь в эту среду?
Я поймала удивлённый взгляд Алейник, на которую, судя по нетипичному для неё молчанию, дедушка Миша произвёл сильное впечатление.
– Начинать прямо сейчас, – продолжил тем временем дед. – Вот ванну пора бы отмыть, например. Должен же я знать, кого нанимаю?
Следующие полчаса я увлечённо драила ванну (санузел оказался раздельным). Алейник ко мне присоединиться не позволили – отправили в магазин за чем-нибудь к чаю. Я была уверена, что чай гостеприимный дедушка собирается пить один, но он, оценив мою работу одобрительным причмокиванием, пригласил нас к столу на кухне. И даже сам разлил пахнущий пылью чай по чашкам.
– Трёх жён я пережил. Можно сказать, Синяя Борода, – гордо произнёс он и снова затрясся в смехе-кашле. – Троих детей родил. А толку! Старший сын обиделся – не разговаривает, гордый. Средний сын в Туле своей прозябает, тоже гордый – ну хоть звонит раз в год, когда что-то надо, спасибо. Младший, Алик, как мать похоронил, тоже нос едва кажет.
– Алик – это Алексей? – уточнила я, чтобы поддержать разговор.
– Почему, Александр!
– Так мой папа тоже Александр…
– Да я в курсе. – Дед разломил пополам печенье, меньшую половинку сунул в рот. – Верочка, последняя моя жена, с детства мечтала сына Александром назвать. В честь писателя Грина. Не отказывать же ей…
И правда. Какая разница, сколько у тебя сыновей по имени Александр, если некоторые всё равно прозябают в Туле.
– В честь писателя Грина могла бы назвать и Грэмом. Ну, нам пора. – Поднялась вдруг Алейник. – Поздно уже.
Дедушка Миша снова снял очки, протёр свитером: на этот раз не рукавом, а воротом.
– Не буду задерживать. Вижу, вам со мной скучно, – желчно произнёс он.
Ну да, именно в этом дело. Так-то бы до самой среды просидели…
Я следом за Алейник пошла в коридор. Дед подождал, когда мы обуемся, и протянул мне перехваченную резинкой пачку денег:
– Тут ровно, не считай.
Кивнув и пробормотав «спасибо», я стала надевать рюкзак, который за этот насыщенный приключениями понедельник, кажется, утяжелился раза в два. Во сколько я там встала? В пять сорок? Ни дедушку Мишу тогда ещё не знала, ни Анастасию Алейник. Урожайный день.
– Постойте, – позвал дед, как только я вышла на лестничную клетку. Неужели предложит переночевать? Неудобно, да и… – У вас там в коммуналке этой телевизор есть?
– Не знаю, – ответила я.
– Нет, – ответила Алейник.
– У меня есть лишний. Старенький, но рабочий. Заберёшь в среду?
«Не нужен мне твой телевизор, и ничего от тебя не надо», – мысленно ответила я.
– Да, спасибо, – ответила Алейник вслух. – Вместе тогда приедем и мальчиков захватим, ничего?
Дед согласился на «вместе» и на мальчиков и тут же, не прощаясь, закрыл дверь.
Мы дождались лифта, впрыгнули в него и сразу начали синхронно истерически хохотать, в перерывах между всхлипами изображая дедушку Мишу.
– «Бизьнес-предложение»! – произносила Алейник дребезжащим голосом.
– «Можно сказать, Синяя Борода!» – вторила я и картинно кашляла.
– «Троих детей родил, и почти все Александры».
– «Телевизор старенький, но рабочий. Прям как я»…
Смеяться мы перестали, только выйдя на улицу.
– Ладно, поехали прозябать в общежитие, – сказала я, завязывая шнурки, которые успели уже развязаться в лифте. – Надеюсь, тараканы пустят меня в мою 702.
– Да какое общежитие. – Алейник будто обиделась. – К друзьям моим пойдём, они тут, на «Войковской» живут, с другой стороны от метро только, улица Зои и Александра Космодемьянских.
Слово «Александр» вызвало ещё один приступ смеха.
– А ты их предупредила? Друзей-то? – испугалась я уже у подземного перехода.
– Они с Кубани, – объяснила Алейник. – Такого рода друзья, которых предупреждать не обязательно.
– А-а, – сделала я вид, что поняла. – А та твоя подруга, что к парню переезжает из коммуналки, тоже с Кубани? Поэтому так хочет, чтоб комната перешла именно тебе?
– Да я понятия не имею. – Алейник перевесила сумку с одного плечо на другое. – Сегодня только в буфете познакомились.
Переночевав у друзей с Кубани (которые накормили нас ужином, застелили большой диван хрустящим бельём и даже подметать не попросили), мы с Алейник поехали на журфак. Там, у доски с расписанием, уже висели списки первого курса по группам. Вокруг них толпился взволнованный народ, галдел и подпрыгивал. Алейник легко протиснулась к доске, продиктовала мне:
– Группа 102. Газетная. А у тебя… Василева, Василева… Ефросинья, ты тоже в сто второй, ура!
Не дав мне толком обрадоваться чудесному совпадению, Алейник продолжила:
– Так, мальчики, кто из сто второй? А ещё? Ага, вон какой большой, класс. Как фамилия? Ермолаев, а зовут? Пётр, поможете нам с девушкой завтра телевизор перевезти с «Войковской» в Вознесенский переулок? Вот и умница…
В среду вечером я сидела на широком подоконнике и смотрела, как Александр Сергеевич Пушкин пытается прикурить, прикрывая сигарету от ветра.
Окно нашей с Алейник комнаты в Вознесенском переулке, согласно обещанию, выходило на театр. Точнее, на его задний двор. Там валялся реквизит (например, огромные облезлые сани, картонная радиола, плакат «Требуйте всюду сосиски»), а актёры выходили туда курить. Сейчас была очередь Пушкина: грим, кстати, отличный, бакенбарды очень узнаваемые.
Поэт наконец успешно затянулся, выпустил дым идеальным колечком – талантливый человек талантлив во всём.
Я отвернулась от окна и оглядела комнату. Она была большая, длинная и полна народу. Как-то так вышло, что на новоселье к нам явилась вся сто вторая группа: Алейник пригласила после семинара по теории литературы, и никто не отказался.
Этих людей я не знала. Многих – даже в лицо. (Идентифицировала только Алейник и мощного Петю Ермолаева, который катал сегодня на метро дедушкин телевизор.) Но они мне нравились отчего-то все вместе и каждый по отдельности. Ещё позавчера утром я чувствовала себя одинокой Фросей из Тулы, недостойной факультета, предназначенного для перспективной молодёжи. А теперь… теперь будто стала частью чего-то пока не слишком понятного, но определённо хорошего.
У нашего нового-старого телевизора стоит, нахмурившись, загорелый парень в серой майке – настраивает каналы. Его осторожно обходит девушка с очень пушистыми светлыми волосами, тащит большую банку квашеной капусты. Банку у неё с возмущённым «Э!» забирает крепкий молодой человек. Ещё двое парней, один долговязый и сутулый, другой – маленький и щупленький, раскладывают большой полированный стол у стены, противоположной телевизору. Их поторапливает строгая шатенка: «Вообще-то, мальчики, накрывать пора, там уже макароны почти сварились…» В дверном проёме появляются Алейник с Ермолаевым, констатируют: «Ничего не сварились! Вода только закипает. А Бестужев с сосисками вернулся?» Из коридора доносится: «Я ещё не ушёл! Тут замок не работает, кажется». Загорелый парень продолжает манипуляции телевизионным пультом и негромко, будто автоматически, говорит: «Я потом посмотрю».
А я снова смотрю в окно. Пушкин почти докурил. Плакатный человечек в поварском колпаке всё ещё настаивает на сосисках.
Вот и у нас они скоро будут – когда неведомый Бестужев принесёт. Хорошо же?
И тут понимаю: хорошо. Очень. Сосиски, макароны, телевизор, раскладной стол, серая майка, пушистые волосы, громкое «Э!», тихая музыка из приоткрытого окна. И я – как часть всего этого. Комнаты. Сто второй группы. Журфака. Москвы. Мира.
Это была совсем незнакомая радость, обещающая ещё много-много других радостей. Позже я в характерных для юности попытках поумничать назвала её сложно – чувством сопричастности жизни.
На самом же деле тогда у меня просто-напросто появились друзья.