Свой уход из театра мама называла красиво: «Третий и самый болезненный развод». Правда, сразу после него она нашла новую, серьёзную и, в общем, счастливую любовь. То есть любимую работу.

Детский театральный кружок в Доме культуры машзавода затевался как временный проект («Пересижу годик, а там посмотрим»), но быстро набрал популярность и вырос в полноценную студию. Три группы – младшая, средняя и старшая, – два спектакля в год, один из них – новогоднее представление при гарантированно полном зале. Репетиции, костюмы, реквизит, занятия по сценической речи, вокалу, движению – в «Студии Аллы Таировой» всё было серьёзно и по-настоящему. Туда старались попасть, желающих было больше, чем мест, и родители детей, не прошедших конкурс, периодически предлагали маме взятки. Удивительно, что в разгар девяностых люди, которым настолько трудно доставались деньги, были готовы потратить их таким образом. Детский театр, подумаешь! Впрочем, я бывала на маминых премьерах и видела, как родители её учеников читали программки (программки, конечно, тоже были), шевелили губами и светлели лицами, отыскав там фамилии своих детей… Мама уверяла, что принимает в студию лишь талантливых, и вдохновенно проводила прослушивания. Она уже явно не «пересиживала» в ДК, она царила, была королевой драмы в самом прямом смысле – переносного мы тогда и не знали. Вот тебе и «Театр одной Потаповой», выкуси, экс-режиссёр!

Что касается её личной жизни, там было «всё сложно» (ещё один термин из будущего). После двух разводов с папой, фиктивного и фактического, что-то подходящее – серьёзное и долговременное – маме никак не попадалось.

Мужчин, впрочем, было много. Некоторых я помню, некоторых, вероятно, не застала, потому что проводила время у бабушки, а некоторых ни в чём таком не подозревала: плохо разбиралась во взрослых отношениях.

Помню, с одним загорелым дядей мы рыли на пляже на Оке яму, а потом носили туда воду в пластмассовом ведёрке и так, в ладошках. Дядя был весёлый, только ноги некрасивые, с очень большими ногтями. А ещё он сказал, что болеет за Каспарова, а все хорошие люди в моём окружении, начиная с бабушки и папы, болели за Карпова, так что я расстроилась: ну вот, весёлый, а предатель. И ноги ещё эти.

Помню очень нервного дядю, который постоянно курил на нашей кухне и стряхивал пепел в красивое блюдечко с золотым ободком. Он то громко, то шёпотом пытался что-то маме втолковать, хватал её за руку, она руку отдёргивала: «Тс-с, ну куда при ребёнке!» – а я ждала удобного момента, чтобы отобрать у него блюдечко. Потом видела его портрет в мамином театре: узнала по скорбному выражению лица. Оказался заслуженный артист.

Помню бородатого молчаливого дядьку на «Волге» – это с ним мама приехала за мной к той-бабушке и привезла серёжки. Он ещё несколько раз возил нас по разным надобностям – туфли купить в Серпухове, нос прогреть в больнице, – но, кажется, так и не заговорил.

В ДК у мамы быстро появился Маргулис. Он руководил хором, вёл занятия по вокалу и всё пытался создать рок-группу: инструменты хранил в самой настоящей каморке, что за актовым залом. Маргулис был низенький, нахохлившийся. Ездил на велосипеде и жил с мамой. Не с моей, в смысле, а со своей, в Глушанках (микрорайон находится именно там, где все сейчас представили). У нас на Пузе он иногда ночевал, но, бывало, срывался посреди ночи, потому что его мама звонила и требовала себе Маргулиса срочно. Тогда моя мама тоже что-то громко требовала, но всегда проигрывала. Маргулис вытаскивал велосипед, говорил: «Она меня родила, она имеет право» – и пытался уехать. Мама кричала в том смысле, что тоже имеет на что-то право: «Если мы обе тонуть начнём, кого ты будешь спасать?» А я со всем этим не высыпалась. Маргулис был актуален довольно долго («Талантливый чёрт», – с сожалением произносила мама). Но потом перевёлся в другой ДК – наверное, в Глушанках. Мама плакала, причём тихо. Говорила на кухне своей подруге, пианистке тёте Эмме, тоже работающей в ДК: «Ладно бы к бабе ушёл, это мы видали. Но к мамочке! В его-то годы».

Период после Маргулиса вспоминать не хочется. Потому что мама стала встречаться с Директором. Нет, он не был директором ДК. Он был отцом маминой ученицы Оли Ж., по роду занятий же, видимо, бизнесменом. На спектакли дочери приходил не один, а с матерью Оли Ж., своей законной супругой. Я его не любила… пожалуй, даже ненавидела.

На нашей кухне Директор не курил, а напивался. Предпочитал дорогую, дисгармонирующую с интерьером импортную водку. Привозил её сам в пластиковом пакете с изображением томной блондинки. Также привозил подарки (первую мою куклу Барби, в золотом и розовом) и еду (красную рыбу и празднично-зернистую, очень иностранного вида колбасу). Лениво сбрасывал всё это на стол и ждал восхищения. Не дожидаясь – требовал. Напивался и начинал: «Почему срач на кухне, Люся! Я к любимой женщине приехал или в хлев? Это называется комната? Это бомжатник. Кому денег дал в прошлый раз, обои поклеить руки отвалятся? А что за корни седые на башке, краситься пора. Тебе сорокет, Люся, не девочка, запустила себя. И мамон нажрала, жуть. А ты что расселась? – Это уже мне. – Ни одной подружки, дома торчишь, так хозяйством займись. Вспорхнула, приготовила бутеры, тонко режь, то-о-н-ко, руки кривые. Я работаю как волк, я директор, поняли, директор! Имею право отдохнуть или нет?»

Где директорствовал этот волк, я так и не выяснила. Когда он принимался орать, уходила в комнату. Но Директор следовал за мной и, пока не доводил до слёз всех присутствующих в квартире, не успокаивался. Куда бить, знал (маму – в тему возраста и внешности, меня – в отсутствие друзей и слабую социализацию). Добившись своего, отправлялся, довольный, спать и храпом сотрясал квартиру… Кукла Барби, подаренная им, единственная не получила имя Катя Румянцева. Ей не подходило.

Однажды мама всё-таки выгнала Директора. Очень потом боялась мести: он хвастался безграничными возможностями и сверхполезными знакомствами, а тогда много говорили про братков. Правда, пиджак на нём был не малиновый, а синий, но это слабо утешало. И Директор действительно отомстил. Только как-то не по-пацански: привёл на очередной спектакль вместо жены длинную блондинку модельной внешности. Очень похожую на ту, с пакета (и на мою Барби). Сидел, развалясь, в первом ряду, прямо как на нашей кухне, капризно кривил толстые губы, гладил голубовато-белую ручку своей спутницы. Мама потом очень смешно и похоже его изображала, хохотала. А ночью, наоборот, не хохотала…

После Директора у неё довольно долго никого не было. «Аллергия на мужиков» – так мама описала своё состояние подруге тёте Эмме. Антигистамином стал Грек.

В августе 96-го года нас с мамой пригласили на свадьбу. Замуж выходила Наташка, дочка тёти Нади, – моя двоюродная сестра, которая читала у той-бабушки книгу «Отрочество».

Быстро проскочив отрочество и юность, Наташка устремилась во взрослую жизнь. Ей только-только исполнилось 18, она оканчивала педколледж. Жених был взрослый, 22 года, выпускник артучилища с детским именем Павлик. Вскоре после свадьбы он собирался отправиться по месту службы в посёлок, который назывался то ли Тьма, то ли Темь, не помню. Предполагалось, что Наташка присоединится к мужу, как только он обустроится во Тьме.

Свадьба проходила в Туле, на родине Павлика, в столовой близ кладбища. Со стороны невесты все, кроме нас с мамой, были из Первомайского и Щёкина, из области – это несколько раз, морща нос, повторила Наташкина свекровь, женщина с высокой причёской и такими же запросами. Её шовинизм меня злил: вспоминался пресловутый Игорь Сиволоб, хотя тот, наоборот, не любил городских. Свекровь сразу обидела тётю Надю:

– Надежда Георгиевна, а где та солонка, которую принесла я? Эта, местная, прям дёшево смотрится…

Речь шла о солонке для каравая, которым свекровь со свёкром должны были встречать молодых у столовой. Тётя Надя заметно расстроилась: «дешёвую» солонку она привезла из Щёкина, вытащила из собственного серванта, – ценная, между прочим, вещь и от свекровиной отличалась лишь мелкими синими цветочками.

– Отличная солонка, – вмешался оператор с камерой Sony, высокий чернявый мужчина: он только что приехал из загса и готовился снимать торжественное прибытие оттуда молодожёнов. – Та, что есть, с цветочками, честно, – идеальная. Очень к вашим глазам подходит, вот увидите на съёмке, как красиво будет.

Свекровь зарделась и ещё подвзбила высокую причёску, тётя Надя глядела с достоинством (знай, мол, наши солонки!), той-бабушка, которая хищно вздёрнулась и приготовилась спасать тётю Надю, осталась на месте. Конфликт был исчерпан. А чернявый оператор вдруг посмотрел на мою маму и подмигнул ей.

Тут как раз показались невеста с женихом и друзьями. Оператор моментально стал серьёзным, направил на них камеру и всё своё внимание.

Меня в загс не взяли – родственникам не положено, так что Наташку в свадебном наряде я впервые увидела у столовой. На голове у неё было что-то вроде мини-треуголки с бусинками, за треуголкой торчала колом фата, каждый рукав белого блестящего платья по объёму равнялся одной Наташке. Она шла осторожно, стараясь не испачкать подол – платье брали напрокат – и не споткнуться на непривычных каблуках. И была Наташка тем не менее совершеннейшей феей из сказки. Честное слово, что бы ни говорили потом люди и как бы ни смеялись над своими фотографиями из 90-х, мне каждая, абсолютно каждая невеста кажется прекрасной. А все женихи, начиная с Павлика, – одинаковыми (и одинаково плохо чувствующими себя в пиджаках).

Молодожёны откусили от каравая, посолив его из солонки с цветочками, вместе с гостями патриархально порадовались, что жениху достался больший кусок. Свекровь зачитала дурацкий приветственный стих, потом Наташка с Павликом прошли в зал и сели во главе стола, построенного буквой «П» из многих столов. За их спинами висел самодельный плакат с изображением спелёнатого младенца и надписью «Вам сегодня хорошо, вы сегодня женитесь, всё равно вы от меня никуда не денетесь!». Пока гости шумно рассаживались, мама намекнула мне, кивнув на плакат:

– А слова-то, похоже, пророческие, – и указала на свой живот. – Наташка месяце на четвёртом.

– Да это платье просто, – попыталась я поспорить, – пышное.

– Угу. – Мама вздохнула скептически. – Невеста тоже скоро будет пышной. Даже, я б сказала, толстой, как мать с бабкой.

Я быстро оглянулась, не услышал ли кто, стыдно же! И зашептала маме со всей подростковой сердитостью, которая просыпалась во мне тогда почему-то только в публичных местах:

– Между прочим, некоторые мужчины любят полных женщин! – И я с уважением посмотрела на родителей невесты, тётю Надю с дядей Костей.

– Дорогая моя, поверь, – мама даже не сильно понижала голос, но и гул стоял знатный, – мужчины, которые любят полных женщин, женились на них, когда те были худыми!

И села красиво, изогнув спину так, что спорить с ней стало особенно сложно: форменная Алла Таирова! Я опять увидела чернявого оператора. Он снимал маму на свою камеру и улыбался.

Дальше появился дедок с баяном, тамада, и свадьба пошла ровно так, как должна была. Все ели и пили, пили и ели. Молодожёнов поднимали криками «горько!», и их родителей тоже, и даже той-бабушку с дедушкой Жорой. Тётя Надя говорила трогательную речь и плакала. Наташкина свекровь произносила псевдомудрые пошлости и нравилась себе. Той-бабушка, заикаясь, зачитывала поздравление с огромной, выбитой золотом открытки. Наташкин младший брат Андрюшка, неожиданно длинный и усатый, бубнил, басил и наотрез отказывался «поздравлять счастливую пару». Дедок с баяном устраивал конкурсы: свидетельница быстрее всех прокатила варёное яйцо через штанины свидетеля, зато другая подружка невесты лучше всех пересчитала попой орехи. Дальше гости под баян исполнили песню «А кто родился в январе, вставай, вставай, вставай», исправно выпивая за каждый озвученный месяц, и началась дискотека. Подружки невесты, все с похожими зацементированными чёлками, а две ещё и в одинаковых платьях, томно танцевали в кругу, поводя плечами. Женщины постарше топтались с прижатыми к груди кулаками, как стайка сусликов. Мужчина, чуть ранее прославивший в песне все месяцы, от января до «кто забыл, когда рождён», исполнял пляску лыжника: махал руками и норовил вытянуть на танцпол какую-нибудь даму. Две маленькие девочки кружились в центре, потому что у них кружились юбки на платьях, и это было прикольно.

Когда начался медленный танец, к моей маме подошли сразу три кавалера, включая «лыжника». Она пользовалась неизменным успехом всю свадьбу. Оператор смотрел её танцы через камеру и уже не очень сильно улыбался. Меня один раз попытался пригласить кто-то из друзей жениха, но я сделала вид, что очень увлечена колбасой на тарелке: стеснялась мучительно, из колбасных кружочков составила трилистник на счастье.

К финалу торжества, когда уже были украдены сначала обе туфли невесты, а потом сама невеста и гости потеряли интерес даже к этим вопиющим правонарушениям, ко мне подсел чернявый оператор. Камеру он положил на колено, протянул руку и представился:

– Георгий.

– Ефросинья, – вздохнула я, слегка пожав его пальцы (сейчас начнётся!).

– Красиво, – без иронии ответил Георгий. – «Радость» по-гречески.

– А вы что, грек? Древний? – Я устала и хотела домой, а оператор тоже явно чего-то хотел. Мамин, то есть наш, номер телефона, например.

– Грек, но не очень древний, – парировал он. – Тридцать девять лет всего.

– Это для неё информация? – спросила я, кивнув на танцующую с Наташкиным свёкром маму. – А теперь спросите, как её зовут, сколько ей лет и не нужен ли нам новый папа?

Ну и вредина я была в приближающиеся шестнадцать, вспомнить приятно!

Георгий посмотрел на меня насмешливо, но беззлобно:

– Я не это хотел спросить. Песня просто нравится, но не понимаю, что поют. А вы знаете? Вижу, подпеваете губами.

Я знала: играла невесть откуда взявшаяся в свадебном плейлисте Space Oddity Дэвида Боуи. Очень свежо звучала после шлягеров «Ты отказала мне два раза» и «Банька моя, я твой тазик».

– Поют про космос. Одинокий космонавт на корабле, а его вызывает Земля, – сказала я примирительно и перевела Георгию почти всю песню.

– Спасибо. – Оператор встал, приподнял камеру, привёл её в боевую готовность. – Теперь ясно… А про нового папу – это я позже узнаю, после работы, самостоятельно.

И снова пошёл снимать танцующую маму.

Видео с Наташкиной свадьбы получилось лучше, чем сама свадьба. Прямо настоящее кино: даром что снималось в столовке у кладбища под баян. В кадре было много очень красивой мамы. Ей это понравилось – и как женщине, и как актрисе.

На первое свидание Георгий принёс маме кудрявейший букет своих тёзок-георгинов, а мне – аудиокассету David Bowie Greatest Hits. И почти сразу стал с нами жить.

На кухне он не курил и не напивался, а готовил. Чёрт знает из чего, как это было принято и доступно в 90-х, но почему-то вкусно. У него, в частности, была любимая и весьма замусоленная книжка «40 рецептов котлет», и все 40 видов в своё время успели поскворчать на нашей хардкорной, в 40 слоёв гари, чугунной сковородке, которую Георгий умудрился отскрести, пусть не до блеска, но до десятого-одиннадцатого слоя. Сковородка почувствовала себя молодой и жарила вовсю котлеты из морковки с пшеном, из пшена с яйцом и зеленью, из картошки с орехами, реже – из замороженного американского фарша и замороженных американских окорочков (с лимонной цедрой!).

По утрам меня теперь ждала яичница: не бог весть какое гурманство, но между бабушкой и Георгием я завтракала тем, что найду в холодильнике, а чаще ничем. Ещё он приучил меня к кофе, варил его в турке, которую мы называли «гречкой» – в честь Георгия, а не каких-то неизвестных турок. Если у глазуньи оставался целым только один желток-глаз, а второй размазывался, Георгий говорил: «Сегодня к нам пожаловал адмирал Нельсон». Если кофе убегал – подскакивал к плите с криком: «В погоню!»

Он часто шутил, причём любил, что называется, филологический юмор, близкий и мне. Был довольно начитанным, наслушанным и насмотренным. Сколотил несколько новых полок под свои книги, привёз к нам видеомагнитофон и устраивал семейные киновечера, а меня постоянно снабжал аудиокассетами. В тот год я была, наверное, единственной старшеклассницей в городе, которая не слушала «Иванушек International» и даже не знала, почему тучи – как люди, зато благодаря Георгию открывала для себя Джорджо Мородера (он называл его просто Джорджо), Кейт Буш, Alan Parsons Project, Electric Light Orchestra, Uriah Heep, Bee Gees, Fleetwood Mac. Что особенно важно, Георгий разделял мою любовь к Дэвиду Боуи. И поделился любовью к Queen.

О Дэвиде Боуи я впервые услышала от папы году в 93-м. Тогда на заводе задерживали или вообще не давали зарплату, сотрудников увольняли или вынуждали уволиться, и вообще всё разваливалось. Папа уходить категорически не хотел. Страдал, ругался, злился и делился со мной во время прогулок в парке: «Да у нас великий завод! Известный во всём мире! Знаешь, кто поёт в наши микрофоны? Дэвид Боуи! Английский, между прочим, музыкант, очень известный». Смешно, что сам папа Боуи не слушал, зато отдал мне пластинку «Мелодии» 1989 года выпуска из серии «Архив популярной музыки»: «Дэвид Боуи. Человек со звёзд». На обложке было фото человека в синей рубашке, клетчатом галстуке и брюках с подтяжками. Дэвид пел в микрофон (я решила, конечно же, – в папин) и правда выглядел как неземное существо. Музыка тоже показалась мне неземной – я с утра до ночи слушала Space Oddity, Starman, Lady Stardust и перечитывала опубликованный на обратной стороне конверта текст, который уже успела выучить наизусть. «Сейчас музыкант в расцвете сил, и вполне возможно, что его новые пластинки попадут в сто лучших дисков следующего десятилетия. Кто знает…» – осторожно обнадёживала меня обложка. Потом я приобрела, где-то через папу, где-то на рынке, остальные «выпуски данной серии»: Doors, Rolling Stones, Стиви Уандера, Creedence, Led Zeppelin, Deep Purple и Элтона Джона. Но Дэвида Боуи «в расцвете сил» никому не удалось переплюнуть или хотя бы с ним сравниться. Пока Георгий не принёс и не разложил на кухонном столе, как пасьянс, кассеты Queen.

Месяца два мы слушали все альбомы Боуи и «Квинов», сравнивали, спорили, переводили (я привлекла своего репетитора по английскому, интеллигентнейшего Абрама Моисеевича), потом пришли к выводу: Дэвид и Фредди – оба гении. Выпили за это по примиряющему бокалу пепси под песню Under Pressure. А потом пришла мама, и Георгий бросился её радовать – забирать сумки, кормить котлетами номер 37 (свёкла с черносливом), подкладывать под голову вышитую подушечку.

Он очень любил маму. Или был влюблён, тут сложно оценивать. Я видела, что при виде неё у него теплел взгляд и дрожали ресницы. Высоченный Георгий становился будто меньше, опускал плечи, гнул спину вопросительным знаком – преклонялся перед ней. Мама же, наоборот, вплывала в комнату гордая, прямая, с осанкой балерины, и глаза у неё сверкали. «Всех людей можно разделить на две категории. На тех, кто спрашивает. И на тех, кто отвечает» – эту цитату я прочту позже. Тогда же видела, что одни люди в любви пригибаются, а другие распрямляются.

Мама стеснялась Георгия. При своих знакомых она называла его либо Грек, либо Оператор. Эти два определения её устраивали, остальное же смущало: у Георгия не было высшего образования (книжки не в счёт), он писал с ошибками («Солянку лутше подогреть» – значилось в записке, оставленной на столе), зарабатывал на жизнь сомнительным способом (да, снимал свадьбы и прочие мероприятия, и снимал хорошо, но также держал палатку с кассетами в районе Горелки – не путать с Глушанками, куда отбыл Маргулис). Наконец, Георгий был моложе мамы на пять лет. А она считала, что мужчина должен быть старше, и заставляла отпустить бороду, чтобы казался людям более зрелым и респектабельным.

Люди, особенно те, что женского пола, от Георгия были в восторге. Праздники в нашей квартире быстро приобрели формат девичников: на них приходили мамины подруги без своих мужей, зато в ярких платьях и с яркими помадами. Они хвалили котлеты Георгия, шутки Георгия, бороду Георгия и всего Георгия целиком. Директор ДК Валентина Семёновна, обычно выглядевшая как взмыленный сельский староста, который долго бежал на пожар, растерял ведра и теперь пытается вспомнить, где именно, на мамин день рождения как-то принесла книгу Куна «Легенды и мифы Древней Греции» и завела с Георгием разговор о златокудром Аполлоне. Тётя Эмма, пианистка, предлагала сыграть на мощных греческих плечах «К Элизе» и объединить концерт с массажем. Тётя Галя Савченко, актриса из маминого бывшего театра и её единственная оставшаяся оттуда подруга, как-то 8 Марта перебрала с рябиновой настойкой, стукнула рюмкой по столу и криком задекламировала: «Каркнул ворон: Nevermore!» Еле успокоили.

Мама Георгием всячески помыкала, глядела мимо, говорила резко, демонстрировала власть: то ей холодно и с балкона тянет, то тарелки не вовремя поменяли на блюдца, то рубашка у него слишком чёрно-белая:

– Вся Тула в них ходит, и ты купил. Хоть бы не надевал сегодня, сделал вид, что выделяешься среди серых масс.

Двухметровый и почти картинно красивый Георгий выделялся среди масс, как случайно выросшая среди болота берёза. Но мамины претензии выносил стойко.

Проводив всех её подруг до остановки и выслушав их пьяные речи про Аполлона, Эдгара По и Бетховена, он возвращался к нам, убирал со стола, мыл посуду. Если мама уже спала, выключал свет и ложился тихо рядом, на край дивана. Если приходила на кухню мириться (ну как мириться – просто разговаривать нормальным тоном), ворчал, но прощал. Один раз она при всех половину праздника передразнивала его манеру речи – он периодически неправильно ставил ударения и буханку звал «кирпичиком». Поздно вечером Георгий, как обычно, проводил маминых подруг, убрал со стола, помыл посуду, а потом уехал к себе в Горелки. Не было его неделю. Как они потом пришли к консенсусу, не знаю, но вернулся он с мешком кассет, бруском замороженного фарша и отчего-то виноватым видом.

Я вопросов не задавала и помогала ему в тот день жарить фарш. Мы просто отрезали по куску, макали в яйцо, потом в сухари – и на многострадальную сковородку. Это был рецепт не из книжки про 40 рецептов.

– Сил что-то нету, Фрось, – объяснил Георгий. – Давай сегодня попроще.

«Попроще» – такой вариант мне всегда нравился.

Но на следующий день начались сложности, причём не у Георгия и мамы, а у меня.

Я так и не перешла в волшебный лицей вслед за Шарафутдиновым и другими отличниками города. Однако из старой школы всё равно пришлось уйти после девятого класса – её сделали восьмилеткой. Примерно половина моих бывших одноклассников и так не собирались учиться в десятом-одиннадцатом, поэтому спокойно разошлись по колледжам и училищам, а кто-то вообще с образованием завязал. Нас, оставшихся, перевели в другую, большую школу и растасовали по классам. Школа была самой обычной, не лицеем, не гимназией, и не в пяти минутах от дома, как я привыкла, а в двадцати. Я попала в сильный класс, которому доставались лучшие, по местным рейтингам, учителя. Уроки теперь делала не десять минут, а весь вечер. И всё равно не особенно успевала.

Хуже всего дела шли, как ни странно, с литературой. Вот уж где я не ждала проблем: в старой школе учительница Лидия Львовна радовалась моей врождённой грамотности, сдобренной умением запоминать и понимать правила, а сочинения, которые я писала по книгам, картинам или «на свободную тему», регулярно зачитывала в классе.

В новой школе русский и литературу преподавала великая и ужасная Клюква. Ей было, наверное, к восьмидесяти (хотя в юности что 80, что 50 – старость). Она носила один и тот же серый, будто покрытый вечной пылью костюм, курила папиросы и никогда не улыбалась. Говорили, что её контузило на фронте (значит, всё же скорее 80, а не 50) и теперь она страдает от головных болей и почему-то галлюцинаций. Я не особо верила: учителям любят придумывать биографии. Сидела на уроках тихо, слушала внимательно про Катерину, которая луч света в тёмном царстве, сама не отсвечивала. Потом мы писали про Катерину сочинение. Клюква велела оформлять его так: открываешь в тетради разворот, на левой стороне пишешь, правую оставляешь пустой. Я удивилась, но не взволновалась. Час потратила дома на сочинение, остаток вечера – на задачи по химии, которые считала настоящей проблемой.

За сочинение я получила оценку 2/5. 2 – за литературную часть. Вся правая сторона тетради была испещрена комментариями в стиле: «Развесистая клюква!», «Страдания мужичка на сахарном заводе!», в крайнем случае – «Записки сумасшедшего!». Вот тебе и галлюцинации.

Я подошла к Клюкве (уже догадываясь, откуда прозвище), попросила объяснить, что мне делать. Она достала папиросу, фыркнула и вышла из класса. «Переписать полностью! – донеслось из коридора. – Нормальным человеческим языком».

Я переписала. Получила снова двойку, но чуть меньше «клюкв», а также устное объяснение: «Друг мой Аркадий, не говори красиво»…

В итоге Катерину я писала семь раз. На седьмой получила по литературе 4 балла и комментарий: «Лёд тронулся!» После этого громкого события Клюква подозвала меня к своему столу на перемене и сказала заговорщическим тоном:

– Приходил журналист, хочет делать в нашей школе газету. Просил порекомендовать кого-нибудь пишущего. Кабинет 103, бывшая кладовка, ждёт после уроков.

Озадаченная, я отправилась искать кабинет-кладовку 103. Клюква меня порекомендовала как кого-нибудь пишущего? Может, там затевают газету «Новости Катерины»? Я-то теперь крупный специалист в области тёмных царств.

Я постучала, мне бодро ответили: «Не заперто!» – и… дальше мы с Денис Денисычем два учебных года делали газету «Своя Правда».

Денис Денисыч был настоящим журналистом. Работал в городской газете, а в школе подрабатывал, но по привычке пытался и наше издание делать интересным. В «Своей Правде» мы много шутили, проводили острые интервью с уборщиками и главными хулиганами, придумывали оригинальные форматы, писали анонимные колонки, делали репортажи и расследования (о том, почему в школе никогда не открывают вторую дверь в столовую, например). Денис Денисыч был мною доволен: я не только много писала, но и редактировать помогала.

Именно в кладовке 103 первый раз прозвучало:

– Фрось, а ты не хочешь на журфак поступить?

Раньше эта идея мне даже в голову не приходила. Я вообще особенно не думала, что делать после школы. «Ну куда-то поступлю, наверно» – такой рисовался карьерный план. С русским и литературой до Клюквы всё было в порядке, английский мне помогали учить репетитор Абрам Моисеевич и Дэвид Боуи, так что своё будущее я очень слабеньким узлом связывала с языками, в целом же откладывала решение этого вопроса. А тут – журфак.

Денис Денисыч как раз учился на журфаке МГУ и любил свой факультет. Кроме того, уверял он, поступать туда стало проще: не надо сдавать обществоведение, как ему когда-то. Только сочинение и английский плюс творческий конкурс: ещё одно сочинение на нелитературную тему, собеседование и подшивка материалов.

– Из «Своей Правды»? Материалов? – спросила я, сразу испугавшись.

– Нет, это не подойдёт. Но ты можешь публиковаться у нас в «Тульских новостях», я помогу.

Вскоре вышла моя первая маленькая статья, заметка даже – почему-то про цены на помаду. Потом ещё одна, про ближайшие концерты местных рок-групп. Обе были лишь слегка отредактированы Денис Денисычем, так что я немного гордилась. А идея поступить на журфак МГУ теперь казалась мне не просто удачной, а единственно возможной. Куда как не туда! Помимо прочего, время для журналистики тогда было хорошее. Появлялись новые классные издания, да и по телевизору показывали интересное. Я представляла себе, как веду репортаж для НТВ или пишу большую статью про Дэвида Боуи в «Я молодой»… Отличные перспективы, такие и надо видеть в юности.

Весной 97-го года мы с папой съездили в Москву, на Моховую, одним днём. Узнали, какие конкретно документы нужно собрать для поступления на журфак и в какие сроки их подавать.

Летом я попросила Денис Денисыча написать мне характеристику, наклеила свои пять статей на листы А4 и тоже отдала ему: надо было поставить печать газеты и получить подпись главного редактора. Денис Денисыч обещал всё сделать, но надолго пропал.

Прошёл выпускной (который я почти не помню, разве что платье было вроде бы чёрное, а вино белое), потом ещё какое-то время. Я нервничала, потому что подходили последние сроки подачи документов в МГУ. Экзамены там начинались раньше, чем в других вузах, а я-то в другие вузы и не собиралась. Звонила Денис Денисычу домой, но он не отвечал. Наконец позвонил сам. Извинился, пожаловался на сильную загруженность: то в командировки ездил, то материалы писал по их итогам. У них в «Тульских новостях», оказывается, сменился главный редактор, и журналисты старались проявить себя перед новым прогрессивным начальством. Денис Денисыч сказал, что характеристику сочинил и напечатал, а вот к главному редактору мне надо будет зайти самой.

– Он просил завтра часика в два, сможешь? Я уезжаю в Венёв, но закажу на тебя пропуск. Всё сразу подпишет и отдаст.

В без пятнадцати два я, зажав в руке мятый клочок бумаги с фамилией Васильева, стояла у кабинета без опознавательных знаков. Внизу мне сказали, что там (третий этаж первая налево) сидит главный редактор. В 13:55 я не выдержала и постучала слабо, еле слышно, как будто не имела этого в виду.

– Открыто! – весело, как когда-то Денис Денисыч, сказал кто-то.

Главный редактор был симпатичный, с пепельными кудрями, в пиджаке поверх белой майки: так раньше не носили, и мне показалось, очень стильно.

– Чем могу? – Он указал на кресло перед своим столом.

– Здравствуйте. Я… Подписать. Документы и…

– И факты? – пошутил кудрявый главный редактор.

– …И характеристику. Денис Денисович Рогачёв сказал зайти к вам.

– А-а. Вы, значит, протеже Дениса, – закивал он добродушно. – Вот она, ваша характеристика. Красиво прям всё расписал, качественно, м-да. – Главный редактор взял листок из стопки на краю стола и пробежал текст глазами. – Отличнейшая характеристика. Только я вам её не отдам.

Я улыбнулась нерешительно. Шутит опять, наверно? Мультфильм цитирует. Но с лица моего собеседника куда-то пропало добродушие. А вместо него появилась брезгливость.

– Вы правда считаете себя журналистом? Вот из-за этой халтуры? – Он протянул руку к той же стопке, схватил листочки с моими наклеенными статьями и бросил ими в меня через стол.

– Я не… – Стол вместе с главным редактором будто бы отъехал от меня на недосягаемое расстояние. Слова влепились в кучку, сердце стучало в горле.

– Что «я не»? Не считаете, значит, журналистом? Правильно. Это трудная профессия, святая. Ей надо учиться! Долго, всю жизнь!

– Так мне же и нужно для учёбы, – выговорила я сквозь ужас.

– Где?

– Журфак МГУ.

– А, ну конечно, – оскалился он. – Конечно, МГУ-у. Другое нас не устраивает, мы ж такие избирательные.

Я стояла и смотрела в сторону, на разлетевшиеся по полу листочки со статьями. Ближе всего лежала та, первая, про помады.

– Я МГУ не оканчивал, представьте себе. Но стал, однако же, главным редактором. Факультет журналистики – самый бесполезный факультет, барышня. Потому что журналистике научить нельзя!

«Надо учиться всю жизнь, но научить нельзя», – повторила я про себя. Вслух ничего произнести не могла, оцепенела.

Главный редактор выскочил вдруг из-за стола, стал собирать мои статьи с пола и тут же, не разгибаясь, зачитывать особенно неудачные, с его точки зрения, места.

Я постояла, послушала, сказала «извините» и вышла. Он что-то кричал вслед: кажется, моё «извините» его тоже чем-то разозлило.

Дома были мама и Георгий, оба. Поймали в коридоре, увидели моё зарёванное лицо, спросили, что случилось, отреагировали по-разному.

Мама рассердилась на меня:

– Ну правильно, а что ты тянула до последнего? На Дениса своего надеялась. Это безответственно! Помнишь, когда мы с Алёной начали программу готовить? Москва – это серьёзно…

Алёна Свешникова занималась в маминой студии и поступала в московские театральные вузы, уже даже прошла весной первые туры. Маме она явно нравилась больше, чем я: совпадали интересы и степень ответственности.

Георгий дал маме закончить тираду, потом взял меня за плечи, развернул к двери и произнёс одно космическое слово:

– Поехали.

На улице он тормознул старую «пятёрку», сказал что-то очень киношное, вроде «шеф, гони!». Я вошла в машину, как в старый валенок – судя по запаху и общей атмосфере. Сосредоточилась на красивой ручке переключения передач в виде розы. Если честно, мне не хотелось никуда ехать, а хотелось потерять сознание в духоте и не знать, что случилось с героиней дальше. Но Георгий настойчиво уточнял, где находится редакция.

– За кинотеатром «Родина», – созналась наконец я, и водитель, дедушка в кепке, кивнул – понял.

К редакции Георгий вёл меня как под конвоем: шёл сзади и легонько подталкивал в спину. На ресепшене (то есть у стола с единственной заспанной секретаршей) зычно провозгласил:

– Я к главному. Какой кабинет, напомните?

– Двадцать во… А как ваша фамилия? – опомнилась секретарша, проснувшись.

– Моя фамилия Андреади, – сообщил величественный Георгий, и мы направились в двадцать восьмой кабинет.

Георгий постучал и сразу толкнул дверь со словами «Добрый вечер, мы ненадолго!». После чего начал беседу на повышенных тонах:

– Скажите, пожалуйста, почему вы тут обижаете одновременно женщин и детей? Как не стыдно!..

Тут я поняла, что за столом перед нами сидит не тот главный редактор. Другой человек там сидел, лысенький, в костюме с галстуком. И кабинет другой, на втором этаже, а не третьем. Я потянула Георгия за локоть, но он отмахнулся, продолжил стыдить лысенького. Тот спокойно слушал, не реагировал. Ждал, когда обвинительная речь закончится.

– Изложите проблему, – обратился лысенький ко мне, как только Георгий на секунду прекратил ругаться. – Сжато, если можно.

Я изложила, довольно успешно (за изложения даже Клюква ставила мне пятёрки). Старалась быть объективной и краткой, боялась подставить Денис Денисыча. Лысенький выслушал, внимательно глядя мне прямо в лицо. Подвинул к себе модный телефон с кнопочками, набрал четыре цифры, произнёс в трубку:

– Котов, – представился, видимо.

Дальше же я узнала столько новых слов, сколько с младенчества, наверное, не узнавала. И почти ни одно из них не было печатным, хоть мы и находились в редакции газеты.

Кое-какие фразы я улавливала: «Главред ты без году неделя», «Я тебе, скотина, не коллега, а начальник», «Есть редакционная политика, а есть мудачество», наконец, «Чтоб всё подписал, всё принёс сам и извинился перед девочкой и её отцом». На «отце» Георгий приосанился.

Котов положил трубку, промычал тихонько какую-то знакомую мелодию: кажется, «Лыжи у печки стоят». Указал нам с Георгием на кожаный диванчик у стены:

– Можете тут подождать.

Я мысленно пропела его фразу на мотив «Лыжи у печки стоят».

Через пять минут в кабинет Котова постучали, вошёл кудрявый главный редактор в застёгнутом на все пуговицы пиджаке, под которым уже, клянусь, была рубашка вместо майки. В руках (как потом преувеличивал Георгий, дрожащих) он сжимал мои листочки: статьи и характеристику. Подписанные и с печатью.

– Спасибо, – сказал Георгий лысому Котову. – Извиняться не надо. – Это уже кудрявому главреду.

Котов протянул нам пластиковую синюю папку для документов. Мы чинно покинули редакцию.

На улице было жарко даже для летнего вечера. Пахло чем-то красивым и белым, жасмином, например.

– «Извиняться не надо», – повторил Георгий свою фразу. – Зачем лишний раз человека унижать. Вообще-то морду ему набить планировал, но и так нормально.

Я рассмеялась, Георгий тоже. Домой мы решили пойти пешком, хотя было далеко.

В пути Георгий рассказывал, что послушал недавно группу с интересным названием – «Фрэнки едет в Голливуд». Звал меня после поступления, которое уже казалось свершившимся фактом, к себе на родину, в Краснодарский край: «Ты на море была? А надо быть. Можно в Анапу, там мама моя, можно в Геленджик, там твоей маме больше понравится».

«Фрэнки едет в Голливуд, Франька едет в Геленджик», – произнесла я монотонно, себе под нос. До «Франи» моё имя когда-то сокращала бабушка.

Мы подошли к светофору на Советской улице, – тот долго, наверное целую минуту, не менялся на зелёный. Я стояла, слушала Георгия, потирала указательным пальцем синюю папку с добытыми документами и думала: как же хорошо. Не знаю, что за название придумать той радости, которую я испытывала в ожидании светофора. «Справедливость восторжествовала»? «Спасение принцессы»? «Явление героя»? «Вполне выносимая, хоть и неожиданная лёгкость бытия»? Пожалуй, для краткости и точности назову её просто: «Грек».

На творческом конкурсе журфака темой сочинения было: «Какой подвиг Геракл мог бы совершить в России конца ХХ века». Я написала о соотечественнике Геракла по имени Георгий и его суперумении приходить на помощь, когда её не ждёшь.

Темой сочинения по литературе было: «Добро и зло в произведении Булгакова „Мастер и Маргарита“». Я сначала обрадовалась – книгу обожала и даже надеялась, что она попадётся мне на экзамене. Два часа писала. Поняла, что раскрыть эту тему невозможно. Запаниковала. Перечитала список остальных тем. Нашла: «… в образе Катерины». Села и накатала про Катерину сразу на чистовик.

Так, благодаря нескольким людям, в том числе Клюкве, которой не нравилась моя писанина, и Георгию, который и сам писал с ошибками, я оказалась на факультете журналистики МГУ. Перед самым отъездом в Москву мне пришло письмо от двоюродной сестры Наташки. На конверте значился красноречивый адрес: посёлок Тьма/Темь, улица Центральная, дом 1. Письмо начиналось словами: «Здравствуй, дорогая сестричка Фрося! Пересматривала видео со своей свадьбы. У тебя там очень красивое платье и блеск для губ. Надеюсь, ты счастлива и в следующий раз мы (скоро!) увидимся на твоей свадьбе».