Лето 1992 года было полно событий. Во-первых, мама уволилась из театра. Во-вторых, Артур Шарафутдинов перешёл в другую школу. В-третьих, у папы родилась ещё одна дочь.

Самое сильное впечатление на меня произвёл уход Шарафутдинова. Узнала я об этом не от самого Артура, а от учительницы русского и литературы Лидии Львовны, которую встретила в очереди за хлебом. Она стояла впереди, почти у прилавка, а я – в хвосте, на улице. «Русичка» увидела меня через окно и непедагогично соврала очереди, что я её дочь, – чтобы пропустили.

– Фрося, а ты нас, случайно, осенью не покидаешь? – спросила Лидия Львовна, трогая длинной двузубой вилкой чёрные блестящие буханки на витрине (непонятно зачем: хлеб только привезли, он точно был свежий – хотя это, наверно, очевидно учительнице физики, а не русского).

– Почему покидаю? Седьмой же только класс, – удивилась я, и тут меня агрессивной частью очереди прижало к витрине и отделило от Лидии Львовны.

– А вот Артур Шарафутдинов перевёлся в новый лицей, слышала? – крикнула учительница через чужие головы. – Там как раз с седьмого.

– У-у, – отреагировала я, аккуратно отпихиваясь от витрины и пытаясь не просыпать на холодный пол магазина осколки своего сердца. – Понятно.

– Одна ты отличница остаёшься, значит, – вздохнула русичка. – Половинку чёрного и батон.

Последнее, стало быть, не мне.

Пробираясь к выходу с трофейным хлебом, Лидия Львовна добавила:

– Пойми меня правильно, терять лучшую ученицу никому не хочется. Но ты узнай насчёт лицея-то. Может быть, там твоё будущее. Поговори с родителями.

Очередь возмущённо слушала про моё будущее – Лидия Львовна даже не пыталась сохранить шпионскую легенду про мать и дочь.

Я вышла из магазина, тоскливо оглядела хрустящую загорелую корочку батона и не стала её отгрызать, хотя целый час это планировала.

Поговори с родителями, угу. До лицеев им, до образования. Недавно я уже обсудила с мамой искусство – опыт не из лёгких.

В конце мая мы с классом ходили в мамин театр. Я там, конечно, бывала и раньше, но происходящее на сцене, как правило, воспринимала спокойно, на грани безразличия (другое дело – портреты в холле, бутерброд с газировкой в буфете и непривычно нарядные, будто чужие, одноклассники). В тот же раз мне так понравилась постановка, что я опрометчиво решила поделиться впечатлениями дома. На мамино «Ну как спектакль?» не пожала плечами, не сказала своё обычное «нормально» – это бы грозило разве что парой ответных реплик в духе «Надо же, равнодушна к театру, совсем не моя дочь!». О нет, я шагнула в бездну со словами:

– Спектакль отличный!

Мама отложила тюбик с кремом, из которого с усердием Сизифа выдавливала последние капли, и спросила сладким голосом:

– Отличный? И чем же он отличается?

Я и тут не почуяла свою скорую гибель и пояснила:

– Смешной. Музыка мне очень понравилась. И главная героиня.

Дальше последовал монолог Аллы Таировой, из которого я запомнила только первые тезисы, потому что остальные были произнесены с криком и рыданиями, на которых мой мозг традиционно отключился.

Итак, выяснилось вот что:

1. Мне принципиально нравятся только те спектакли, в которых не участвует моя мать.

2. Главную героиню в столь полюбившейся мне постановке играет недавно пришедшая в театр Кучкина. Которая окончила никому не известное училище в Зажопинске и получила сразу три серьёзные роли, в особенности ту, которую режиссёр обещал маме.

3. Раньше мама соперничала только с Бабиной. Но Бабина хотя бы негласная прима и сто лет на сцене, а конкурировать ещё и с молодой Кучкиной – себе дороже. Она, мама, не просто работает в театре, как весь этот желторотый сброд, а служит. И поэтому решила уйти. «Служить бы рада, прислуживаться тошно» – вот что она заявила режиссёру как раз вчера.

4. Режиссёр на мамино заявление ответил так: «Потапова, тебе нужно столько внимания, сколько мой зрительный зал не вмещает. Иди водички попей. Тут тебе не театр одной Потаповой, поняла?» И теперь мама «дорабатывает сезон» и уходит.

5. У Кучкиной плохая кожа, а ей только 24 года.

6. С фамилиями Бабина и Кучкина в театре вообще лучше не играть, это неуважение к искусству.

7. Они все за ней ещё прибегут.

На этой фразе я стала аккуратно двигаться в сторону своей комнаты: приобрела такую привычку за последние полгода – видимо, переходный возраст начался. Дверью не хлопала, просто прикрыла её. Мама в кухне что-то кричала, что-то бросала, над чем-то рыдала. А потом пришла ко мне в комнату и спокойно, холодно, тихо (тут уж не отключишься) высказала:

– Ладно, я поняла. И тебе, и твоему отцу больше нравятся другие женщины, а не я. Но знаешь, дорогая моя, ты сильно-то не расслабляйся. У отца скоро будет новая дочка. А молодых мужики всегда любят больше – и в театре, и в жизни. Сама убедишься.

Так я и узнала, что папа снова станет отцом.

И вот возвращаюсь я с батоном из магазина, думаю про Артура Шарафутдинова, который нас «покинул», привыкаю к этой горькой мысли, а на скамейке у соседнего подъезда – папа. Сидит вполоборота и украдкой поглядывает, не иду ли я (или, не дай бог, мама).

Заметив меня, папа вскочил и с рекордной скоростью преодолел расстояние между нами. У него был помятый вид – в буквальном смысле: на рубашке полосы галочкой, на щеке след, как бывает от подушки, клок волос торчит. И заговорил он слишком громко и быстро:

– Привет! Ты за хлебом ходила, что ли? Я тут давно жду. А мама дома?

– Привет, нет её, – ответила я только на главный вопрос (что хлеб покупала, и так очевидно: батон же в руках). – Заходи.

– Да нет, – испугался вдруг папа. – Лучше здесь поговорим. На какой-нибудь лавочке. Не на этой. – Он стал оглядываться в поисках спасительных идей. – А давай в кафе-мороженое, а?

– Сейчас, хлеб отнесу только, – удивилась я его странному энтузиазму и шагнула было в подъезд.

– Да пойдём сразу! – Папа залихватски ухватил меня за плечи и прижал к себе. – Чего тянуть-то. Расскажу кое-что интересное.

Пахло от него странно, «помятость» раздражала, гулять с батоном мне не хотелось, но интересное – значит, интересное. Кафе-мороженое, впрочем, располагалось всего-то в минуте ходьбы. Мы там часто бывали, только обычно планировали визиты заранее.

– Два по двести с шоколадом и два стакана «Буратино», – продиктовал папа заказ мрачной женщине в белом накрахмаленном чепчике.

– «Саяны» есть, – парировала она недовольно.

– Сойдут! – по-гусарски воскликнул папа. Крахмальную женщину он явно подбешивал (как и все остальные посетители).

Я любовалась величественной горой мороженого, припорошённой шоколадным снегом, и вертела туда-сюда металлическую креманку на трёх треугольных ножках: одна ножка немного не доставала до стола, а мне хотелось поставить конструкцию ровно. Папа в это время жадно, булькая, пил газировку.

– Вха, – выдохнул он и поставил стакан на стол. – Хорошо.

Я не ответила, посмотрела на него вопросительно: новость-то давай.

– Дорогая дочь, – прочистив горло, обратился ко мне папа. – Хочу тебе сообщить: ты теперь не только дочь, но и сестра!

Получилось слишком торжественно, скорее по-маминому, чем по-папиному. Я молчала в недоумении.

– В общем, девочка родилась у Зои. У нас с Зоей, – сказал папа уже нормальным голосом. – 4100, 55 сантиметров, сегодня в 11:30.

Я поймала заинтересованный взгляд накрахмаленной продавщицы.

– Девочка? – переспросила я. – Здорово! А как её зовут?

– Да не знаю, – весело ответил папа. – У Зои есть варианты, все чудные какие-то.

Любит он женщин с чудными вариантами детских имён.

– Ну хорошо. – Я ложкой расставляла на мороженой горе скобочки в разные стороны, как будто по ней лыжник прошёл. Что ещё сказать, не знала. – А можно её… посмотреть?

За годы, что папа жил с Зоей, я ни разу не была у них в гостях. И сейчас не собиралась, просто подумала, что по этикету должна выразить такое желание.

– Конечно. – Папа встрепенулся. – Мы обсуждали как раз. Что пора вам уже встретиться. А тем более сестра… – Он залпом допил «Саяны». – Я это… на работе отметил событие. Заставили, можно сказать. Наши с Зоей коллеги.

– Угу, – кивнула я, плохо поняв контекстуальное значение слова «отметил». – Все, наверно, радуются.

– Очень, да, Гуревич вот пораньше отпустил даже. Иди, говорит, и передавай привет дочери полка. – Гуревич был папиным начальником.

– И ему привет, – сказала я автоматически, плохо поняв, кто такая дочь полка. Папа меня не поправил.

Мы помолчали, я ела мороженое: сначала подтаявшие участки, потом холодные, потом – ледяные, большими кусками, чтобы становилось весело и немного жутко. Папа смотрел на меня, про своё мороженое будто забыл.

– Представляешь, 4100, – сказал он нежно. – Ты была 3600, считалась крупной двенадцать лет назад. Во дети пошли! Наверно, в кроватку не влезет.

Я представила себе огромного, в полкомнаты, ребёнка. Умел папа создавать яркие образы. Зато хоть поняла, что такое 4100. Сначала думала – цена (во дворе у той-бабушки, например, утверждали, что детей продают в магазине в Москве).

Мороженое закончилось, я аккуратно положила ложку в креманку, стараясь не звякать, – словно боялась разбудить громадную, но невидимую пока сестру. Тут папа вспомнил:

– Самое-то главное. Я же тебе смотри что принёс! – И достал из кармана батончик «Марс» из поражающей воображение рекламы про «толстый-толстый слой шоколада».

Это было царским подарком. И нет, только что поглощённые 200 граммов мороженого меня не смущали. Есть чудо-батончик сразу я бы всё равно не стала. Его надо было отнести домой, там положить в холодильник, дождаться маму, предложить поделиться с ней и открыть вместе, торжественно.

– Вот это да, пап, – сказала я.

Он выглядел довольным и гордым. Его мороженое совсем растаяло, превратилось в белое озеро с крошечными шоколадными следами. Я подумала вдруг: наверное, папа просто не хочет сладкого. Предложила ему корку от батона, ещё хрустящую. И вторую корку тоже:

– Ты мне батончик, я тебе батон!

Приду домой, положу в холодильник «Марс», обрежу батон с двух сторон красиво, мама не заметит. Да и хлеб она не ест почти (а шоколадки – редко, по чуть-чуть, из уважения к создателям рекламы).

Я проводила папу до остановки. Садясь в троллейбус, он дожёвывал вторую батонову корку. На прощание крикнул мне весело:

– Позвонить, когда имя придумаем? И насчёт гостей.

Я кивнула и помахала ему.

Девочку назвали Анжеликой. Через два месяца переименовали в Ангелину – оказалось, что Анжелики нет в святцах, а тогда младенцев активно крестили.

Я познакомилась с ней, а также с её мамой Зоей только через год, в 93-м: то Ангелина была слишком маленькая (4 кило с лишним!), то животик болел, то зубки резались, то прочие уменьшительно-ласкательные проблемы. Весь этот год я, кажется, только и делала, что читала книжки и ела печенье – других объёмных воспоминаний почти нет. Приходила из школы, делала уроки минут за десять как единственная оставшаяся отличница, грела суп, пачкала им тарелку для вида и ложилась на кровать читать. Крошки от печенья, в основном овсяного – я его любила, а мама почему-то покупала как самое безопасное для фигуры, – до сих пор нахожу меж страницами. Да, ещё я смотрела сериал «Санта-Барбара» и за неимением Артура Шарафутдинова была влюблена в героя по имени Мейсон. С папой мы виделись нечасто, зато он всегда приносил мне что-нибудь «из рекламы». А однажды подарил календарь с Мейсоном, очень красивым, в голубой джинсе на голубом фоне. Я повесила календарь на стену, здоровалась с Мейсоном по утрам, перед сном говорила ему «спокойной ночи», иногда советовалась.

Мама ругала меня за печенье и шоколадки («Хочешь быть толстой, как бабушка Нина и тетя Надя?»), за «Санта-Барбару» («Разве это кино? Это ж ширпотреб!») и недостаточную физическую активность. Она устроилась на работу в ДК в нашем районе и в будущем учебном году собиралась открывать там театральный кружок. Меня же грозилась отправить на народные танцы или, ещё хуже, в народный оркестр. Пока же я продолжала лежать и читать книги. Особенно мне нравилось перечитывать старые, папины, перевезённые с Первого, из бабушкиного дома.

Как-то в выходной я листала «Тридцать один день», радуясь знакомым строчкам, и тут позвонил папа:

– Лина пошла! – объявил он. – Наконец-то вы встретитесь!

Было ощущение, что Лина пошла прямо ко мне и надо бы встать с кровати и подмести овсяные крошки с пола.

– Завтра ждём тебя в гости. Все втроём, с Зоей и Линой. В три часа, – пригласил папа. – Адрес – улица Революции, дом… только Революции, не Демонстрации, запомнишь, а то они рядом? – И он стал путано объяснять, где находится его дом, хотя я и так знала: мама показывала («Вот тут твой отец-то теперь проживает со своей»).

Первое, что меня поразило в Зое Ловягиной, – её аккуратность. Она была словно только что выстиранная и отглаженная, и вокруг неё всё было таким же: хрустящая белая скатерть на столе, кремовый ковёр на полу, бежевые кресла, в которые страшно сесть – испачкаешь. Говорила Зоя высоким, немного детским голосом, а улыбалась почему-то одной стороной рта.

– Проходи, пожалуйста, – сказала она. – Приятно познакомиться, Зоя. Или тебе удобнее тётя Зоя? Бери голубые тапочки.

Тапочки тоже казались отглаженными.

Я протянула Зое коробку с тортом «Сказка» (из того же кафе-мороженого) и заметила, что продавщица сделала неровный бантик из бечёвки. «Ушки» разные.

– А Ангелина спит, – продолжала Зоя. – Не спала на прогулке, и вот.

Тут откуда-то из глубины квартиры появился папа в бледно-зелёной рубашке без единой морщинки, гладко выбритый и с идеально лежащими волосами.

– Уже познакомились? – спросил он шёпотом. – Проходи скорее, Фрося.

«Фросей» он меня обычно не называл (называл по-другому, но об этом потом). Волновался, наверное.

– А Ефросинья, представь, стояла под дверью с тортом и не звонила! – Зоя, в отличие от папы, голос не понижала.

– Я постучала, – объяснила я. – Думала, вдруг разбужу девочку…

– Её теперь пушкой не разбудишь, – продолжал, однако, шептать папа. – Давай уже заходи, не мнись, голодная небось!

Мы сели за стол с белой скатертью, посреди которого возвышалась жареная курица на фарфоровом блюде с завитушками – наверное, та самая, легендарная, которой Зоя папу прикормила. Блюдо окружали салатники с разноцветными салатами и тарелочки с сыром и колбасой – как с картинки.

Зоя, улыбнувшись на одну сторону, велела папе ухаживать за дамами, он засуетился, стал накладывать нам салаты и наливать сок ярко-оранжевого цвета.

– Это растворимый «Юпи» из пакетика, – предупредила Зоя. – Может быть, тебе не разрешают такое пить?

Я пожала плечами: маму я всё равно не собиралась посвящать в подробности, а присутствующий папа вроде был не против растворимого «Юпи».

– Ну что ж. – Зоя подняла свой бокал с псевдосоком. – Ещё раз поздравим Ангелину, которой исполнился год. Будь здорова и счастлива, наше сокровище! – Она кивнула в сторону предполагаемой спальни.

Я почувствовала, как краснею: значит, меня позвали на день рождения? А я думала, просто в гости. И из подарков принесла только «Сказку». А ведь бабушка всегда говорила, что к детям с пустыми руками нельзя, вот я дура, дура, дура.

– Ефросинья, расскажи о себе, – как раз попросила Зоя и провела рукой по светлым волосам, которые даже колыхались дисциплинированно, все разом, и дружно возвращались на место.

– Я люблю такой салат, – ответила я, стремительно его дожевав. – Он с кальмарами? Очень вкусный.

– И это первый факт о Ефросинье, – снова улыбнулась Зоя. – Любит кальмаров. Но может быть, есть ещё что-то?

Папа громко засмеялся – ему нравились Зоины шутки – и всё-таки ринулся меня спасать.

– Читать она любит, – подсказал он. – Целыми днями с книжкой. С четырёх лет.

– И какими авторами интересуешься? – спросила Зоя, но не дала мне ответить. – А знаешь, четыре года – это не рекорд. Есть методика, при которой дети начинают читать сразу же, как начинают говорить. Считаю, нужно опробовать на Ангелине. Она уже вполне себе умненькая, буквами интересуется, на кубиках их ищет. Дети вообще многое понимают и чувствуют. К плохим людям не идут на руки, это прямо как лакмусовая бумажка. Они все поначалу маленькие гении, надо только развивать…

Тут Ангелина как раз подала голос. Папа встал, пошёл на зов, вскоре вернулся не один: на руках у него сидел маленький недовольный гений в пышном розовом платье. Пока они отсутствовали, Зоя всё рассказывала мне о методике раннего развития.

– Ждали сестру, наряжались, а теперь мы не в духе, куксимся, – ласково говорил папа. – Ничего, сейчас привы-ы-кнем, да? Да-а.

Я посмотрела на девочку как можно дружелюбнее, но она нахмурилась ещё сильнее и отвернулась, уронила голову на папино плечо. На рубашке остался след от слюны. Зоя вдруг встала с места, протянула руки к Ангелине, забрала её у папы и подала мне. Я растерялась: многовато событий и для только что проснувшегося ребёнка, и для сидящей за слишком чистым столом в слишком чистой комнате меня. Попыталась пристроить девочку на коленях – она была тёплой, плотной, как туго набитый мешочек, – но Ангелина стала вертеться и сползать, а потом ожидаемо расплакалась.

– Ты моё солнышко, – запричитала Зоя, – ну иди к маме, к тёте не хочешь, да? А вот мы у мамы посидим, у мамы хорошо, да?

Дом папы и Зои я покинула через два очень длинных часа. Устала так, будто ворочала настоящие мешки. Ребёнок Ангелина мне к финалу вечеринки даже пару раз улыбнулся, продемонстрировал, как умеет ходить, и дал подержать куклу, подаренную какими-то другими гостями. Но я всё равно чувствовала себя злой тётей, которую не любят маленькие дети. Мой торт «Сказка» не разрезали – Зоя испекла «Мишку на Севере» с идеально ровной глазурью.

А курица была вкусная.

Я думала, меня проводит до остановки папа, но на лестничную клетку вышла Зоя: папу отправили укладывать вновь разбушевавшуюся Лину.

– Ефросинья, спасибо, что пришла, было очень приятно! – сказала Зоя и улыбнулась дважды подряд. – Теперь ты должна чаще у нас бывать, вы с Ангелиной родные люди. Я запомню про салат из кальмаров. А ты помни, что здесь тебе рады.

Зоя произносила хорошие, правильные, лестные вещи и звучала убедительно. Вот только за час до того я подслушала «лишний» разговор.

Я тогда мыла руки перед чаем, выходила из белейшей ванной комнаты, а Зоя говорила по телефону со своей мамой на балконе. И её детский голос доносился оттуда, пусть тихий, но весьма различимый.

– Девочка как девочка, – услышала я. – Стесняется. А вот мать её наши деньги брать не стесняется. Сегодня опять выяснилось, что Фросе нужен спортивный костюм. Фросе всё время что-то нужно, ну ты понимаешь – помимо алиментов, естесс-но. А что Саша? Саша рад стараться, там им вертят как хотят. Ладно, мамуль, скажи, как твоё давление?..

Ещё с полгода я периодически заходила к папе с Зоей в дом на улице Революции. Меня каждый раз сажали за стол, кормили салатами (с кальмарами – обязательно), горячим и десертом, развлекали рассказами про гения Ангелину, расспрашивали о жизни, не обижали. Однажды я рисовала для Лины на салфетке поросёнка – я умею! – и случайно черканула синей ручкой по белой скатерти. Но Зоя не ругалась, сказала: «Бывает, это поправимо». И вообще ни разу при мне не повысила голоса. Мне теперь казалось, что она разговаривает как добрая учительница начальных классов. Кстати, Зоя единственная завела речь про тот самый лицей, куда ушёл Шарафутдинов. Спросила, почему я учусь не там: сын её подруги поступил и не нарадуется. Папа воодушевился и обещал узнать. Он вообще прислушивался к Зое и смотрел на неё… хорошо смотрел.

Лина уже улыбалась мне с порога, почти не дичилась. Мне нравились её пушистые волосики, которые смешно торчали вверх, будто наэлектризованные. Она трижды пыталась подарить мне своего кудрявого резинового барана: высшая степень доверия, по словам папы. Как-то нас оставили вдвоём в большой комнате. Зоя была в спальне – перестилала постель, что ли, и позвала папу, попросила помочь. Мы с Ангелиной играли в её любимую игру: «Где Линочка?» (закрываешь глаза руками) – «Вот она!» (открываешь). Найденная Ангелина хохотала и радовалась, а на третьем «Где Линочка?» от восторга выплюнула в угол соску. Хотя в квартире было стерильно, я подняла соску и побежала на кухню, чтобы её быстренько вымыть.

Мимо спальни я пробегала как раз в тот момент, когда Зоя своим спокойным, но очень хорошо слышным голосом говорила папе: «Сколько тысяч?.. Опять? На этот раз на что, интересно? Саша, скажи, а может хоть одна ваша встреча со старшей дочерью быть бесплатной для нашей семьи?»

Я вымыла соску, вернулась к Лине, ещё час пробыла в доме на Революции и больше туда не приходила.

С папой мы виделись как и раньше – ходили в парк, даже зимой, просто гуляли по городу, много разговаривали, иногда бывали в нашем кафе-мороженом. Он предлагал зайти в гости, но я выдумывала себе срочные дела. Он звал в кино или чебуречную, но я отказывалась – экономила его деньги. Сладости из рекламы принимала без былого восторга, и он стал приносить их реже: решил, выросла. Иногда папа приезжал с Ангелиной, и мы вместе «пасли» её на детской площадке. Прощаясь, Лина махала мне «пока-пока», а папа передавал привет от Зои. Я тоже передавала ей привет.

Однажды в мае 94-го я сидела дома, читала учебник химии, что-то про углекислый газ. Солнечные лучи лезли через окно и «засвечивали» строчки параграфа, по телевизору шёл старый фильм «Алёша Птицын вырабатывает характер». Читать химию было скучно.

– Алёша Птицын вырабатывает характер, Ефросинья Василева вырабатывает углекислый газ, – проворчала я и перевернула страницу. Оставалось ещё много.

Тут зазвонил телефон.

– Ефросинья, привет! Это Зоя Василева, – сказал знакомый детско-учительский голос.

Меня немного закоротило: Василева? Я привыкла думать о ней как о Зое Ловягиной. А ведь она и правда, наверное, взяла папину – нашу – фамилию.

– Здравствуйте, – сказала я вежливо. – Добрый день.

– Добрый, – тихонько засмеялась Зоя. – Ефросинья, нужна твоя помощь. Помнишь, у тебя есть папины детские книги?

– Д-да, – выдавила я, почему-то похолодев.

– Мы с папой хотим их забрать. Для Ангелины. Ей уже надо учиться читать, так что пора передать сестре наследство.

Папины книги? Те, что я читала всё детство и перечитываю до сих пор? Те, что стояли в шкафу у бабушки на Первом, а потом после её смерти (я первый раз так и произнесла, хоть и мысленно, – «после её смерти») переехали ко мне? Те, с крошками от овсяного печенья. Овсяным печеньем и пахнущие – прямо как бабушкин старый плюшевый фотоальбом, только тот без крошек. «Библиотека пионера», а там – «ТВТ» про Толю и Нину Беспаловых, и «Сирота» про Лешку Горбачёва, и «Честное комсомольское» про Сашу Коновалова, и «Тридцать один день» про Сашу Василькова (почти папиного тёзку), и «Васёк Трубачёв» про Васька Трубачёва… А ещё отдельные – «Приключения Севы Котлова» и «Витя Малеев в школе и дома». Да пара девчачьих, непонятно зачем у юного папы оказавшихся: «Четвёртая высота» с настоящими фотографиями Гули Королёвой, «Динка» и «Динка прощается с детством»… Всё это теперь наследство Ангелины? И она в неполных два года будет учиться читать по книгам, в которых есть фразы типа «товарищество воинствующих техников»?

– Знаете, там же про школу уже и даже про войну, – лепетала я, падая и падая в пропасть. – И шрифт мелкий. Лине, наверное, рано ещё…

– Постепенно разберётся. – Я услышала, как Зоя улыбнулась по-своему, на одну сторону. – Дети сейчас очень развитые. Вот вчера она…

– Но эти книжки мне отдала моя бабушка, – перебила я Зою в отчаянии. – Папа точно хочет их забрать для Лины?

– Папа завтра заберёт их в шесть пятнадцать, после работы. – В голосе Зои зазвучал металл: у учителей начальных классов так бывает. – Будь добра, подготовь стопку, свяжи чем-нибудь. И твоя бабушка Тамара Петровна – также бабушка Ангелины, позволь напомнить.

Зоя Ловягина, то есть, простите, Василева, хотела получить проценты за папины алименты и мои небесплатные гости. В тот момент я так, конечно, не сформулировала, скорее почувствовала. Сказала «Ладно» и нажала отбой.

Я посидела немного у холодильника, на котором стоял телефон, тупо пялясь в слово «ПоЛюс» на дверце – «Л» большая, с острой вершиной. Папа шутил когда-то, что это мамин личный холодильник: Потаповой Люси… Тогда он жил с нами, книжки жили у бабушки, бабушка в принципе жила.

Надо найти, чем связать Линино наследство, подумала я. Может, поясом от старого халата? Нет, длины не хватит. Или хватит? Сначала соберу стопку, потом решу. Я пошла в комнату, стала вынимать книги из шкафа. Они легко поддавались – столько раз читаны, подолгу на полке не задерживались. Я брала каждую в руки, трогала, поглаживала. Они были такие знакомые и родные. У первого тома «Библиотеки пионера», с Васьком Трубачёвым, угол обложки загнут, как у щенка ухо. На «Вите Малееве» пятно от компота, нет, от варенья, вишнёвого, в виде сердечка. В «Динку» вклеена бумажка из библиотеки с зачёркнутыми номерами и датами возврата. Последний номер, видимо папин, не зачёркнут – возврат не осуществлён…

Эх, Динка. Папа тебя наверняка даже не дочитал. А вот мы друг друга хорошо знаем, наизусть почти: считай, подруги. Лучше тебя – лишь воображаемая Катя Румянцева. И нет, ты-то не воображаемая, ты настоящая. Только теперь – не моя.

«Динка прощается с детством, Фроська прощается с Динкой». Я проговорила это и скривила губы на секунду – но не расплакалась, фигушки тебе, Зоя Ловягина.

В двери заворочался ключ, появилась мама. Она застала меня в коридоре связывающей стопку книг пыльной бечёвкой, которая раньше опоясывала старый ковёр в кладовке. Верёвки всё равно немного не хватало.

– Привет, ты чем это тут занимаешься? – удивилась мама весело. – Макулатуру собираешь? Вроде уже неактуально.

Я шмыгнула носом и продолжила тянуть концы бечёвки друг к другу.

– Эй, чего молчим-то? – Мама начала заводиться, хотя пока изображала добродушие. – «Библиотека пионера»? Сева Котлов? И даже Гуля Королёва? Нет, это не макулатура, это твоё богатство. Ты что же, переезжаешь от меня? К папочке?..

Я поняла, что дальше грянет ненужная гроза, и ответила:

– Это книжки переезжают к папочке… к папе. Завтра заберёт. Для Лины.

Мама мгновенно успокоилась и отчего-то всё поняла.

– В Зойкину квартиру, значит. И идея, стало быть, Зойкина.

– Да. – Не было у меня сил что-то выдумывать.

– А ты к ней в гости ходила, – мстительно произнесла мама. – И отец хорош, конечно… Говорила я тебе, маленьких больше любят. И вообще родней всегда тот ребёнок, который рядом.

Спорить я не стала. Бабушка, конечно, учила меня никогда не обижаться и никого не осуждать. Но иногда, знаете ли, трудно удержаться. Книжки тоже не хотели удерживаться, стопка наклонялась, всё съезжала вправо, узел из бечёвки так и не завязывался.

– Не мучайся, иди, – сказала мама, вздохнув. – Я сделаю.

На следующий день – тот, в который папа должен был заехать в шесть пятнадцать, – я решила уйти из дома. Спокойно так решила, без нервов.

Лично присутствовать при передаче книг мне было необязательно: мама собиралась закончить работу в ДК пораньше, чтобы, по её словам, «застать отца на месте преступления». В глаза она ему хотела посмотреть.

Ну а я не хотела.

Я пошла в школу, отсидела все уроки, получила тройку за самостоятельную по химии (так и не дочитала параграф про углекислый газ), после чего ещё отчётливее поняла, что из дома надо уходить срочно.

Куда именно уходить, я не решила. С собой утром взяла самое необходимое: тетради, учебники, две ручки, зубную щётку (пасту оставила маме), трусы «неделька» (со вторника по пятницу), старую футболку, чтобы в ней спать, старую зажигалку, чтобы разжигать костёр – вероятно, из учебников, – три бутерброда с сыром, чёрствый пряник, два пакетика «Инвайт-плюс», которые, как и «Юпи», можно разводить водой – дождевой, например, – и свидетельство о рождении. В зелёненькой книжечке, украшенной гербом с колосьями и серпом-молотом, значилось, что Василева Ефросинья Александровна родилась 13 ноября 1980 года в г. Туле, область Тульская, республика РСФСР. Отец – Василев Александр Михайлович, русский, мать – Потапова Людмила Георгиевна, русская, место регистрации – гор. ЗАГС г. Тулы, заведующий отделом (бюро) – человек с красивой росписью чернилами, судя по ней – Ананьев или Ананьева.

Я вспомнила, как мама рассказывала, что эту книжечку им с папой не хотели выдавать загсовые работники: сомневались в потенциале имени Ефросинья. Понимаю их. Небось думали: 13 ноября родилась, в самые противные месяц и число, под мерзким знаком Скорпиона, да ещё и Ефросинья. За что вы с ней так, Людмила Георгиевна и Алексан Михалыч! Вообще-то нет, про Скорпиона тогда ещё никто не слышал, это недавно стало модно читать о знаках зодиака и хвастаться, какой ты упрямый Овен, чувствительная Рыба и чистоплотная Дева. Интересно, Зоя – Дева? Наверняка.

Я ехала в троллейбусе куда глаза глядят, читала своё свидетельство о рождении и нарушала бабушкины заветы: обижалась и осуждала вовсю. Троллейбус же ехал не куда фары глядят, а по маршруту. И в какой-то момент остановился на углу улицы Первомайской, там, где через дорогу начинался Первый Парковый переулок.

Я вышла, автоматически двинулась к бабушкиному дому. Встала у калитки, привалилась к огромной поломанной иве, которую мы всегда называли только «лозинкой». В бабушкиной половине дома временно три года проживал младший сын её сестры Манечки с семейством. За указанный период они ввели несколько новшеств: перекрасили калитку из синего в оптимистичный коричневый цвет и вырубили сирень, которая раньше так счастливо свешивалась с забора и пахла на весь переулок.

Я вспомнила, что по лозинке можно лазать (в детстве думала, она потому так и называется). Три привычных шага вверх, как по лестнице, и вот я уже высоко сижу, далеко гляжу, бросив под ноги школьную сумку со всеми сокровищами. Хорошо, что хоть лозинку не спилили дорогие родственники.

С дерева через забор всегда было видно кусочек сада и террасы. И там, на террасе, я вдруг через стекло увидела бабушку.

Она была в одном из своих домашних платьев, при мне сшитых из яркой ткани в жёлтую жар-птицу. Ходила туда-сюда по террасе, мелькала в окне, и жар-птицы перелетали с места на место.

У меня стукнуло где-то в районе солнечного сплетения. Это что же? Чудеса? Троллейбус привёз меня в прошлое? Или дело в волшебной лозинке, работающей как машина времени? И вот сейчас, значит, надо слезть, броситься на террасу, уткнуться в бабушку, первым делом уговорить её не ложиться на ту операцию, после которой она не проснётся, а потом рассказать все свои горести, за три года случившиеся. Про папины книжки – последней. И остаться ночевать здесь, в дальней комнате, на своём зелёном шершавом диване (не зря ж из дома уходила), а утром вместе что-нибудь придумать. Придумается обязательно, как всегда при бабушке. Главное, что она есть, главное, что жива, а всё остальное мне или просто снилось, или вскоре наладится.

Я привстала, чтобы развернуться и слезть с дерева, но тут калитка открылась и из неё вышла молодая женщина, заметно беременная. На ней было бабушкино платье с жар-птицами. Широкое, для большого живота – в самый раз. Наверно, новая жена младшего сына бабушкиной младшей сестры. Старую я помнила, но у всех же должны быть новые жены и новые дети. Такое правило.

Значит, нет. Нет никакой машины времени, волшебных троллейбусов и деревьев. Нет шанса всё быстро исправить, проснуться и вздохнуть с облегчением. Нет сирени, нет синей калитки, нет зелёного дивана. Нет моих детских книжек, потому что детство – это теперь не для меня, а для Ангелины, и для ребёнка женщины, надевшей бабушкино платье, и для всех остальных маленьких, которых любят больше, чем больших.

Я просидела на лозинке ровно до шести пятнадцати. Вот сейчас папа входит в нашу квартиру, берёт связку книг, а мама смотрит ему в глаза – безрезультатно. Вот он спешит к троллейбусной остановке, тащит Динку, Гулю, Толю с Ниной, Васька, Севу, Лёшку, нескольких Саш, приседая и склонившись вправо, потому что это тяжёлая ноша, уж побольше, чем 4100. Мои герои весьма упитанны – сколько я кормила их овсяным печеньем!

Пора и мне на обратный троллейбус. Передумала я уходить из дома, да и некуда что-то уходить.

В троллейбусе я едва не уснула: такая вдруг усталость накатила, пришлось напрягаться и щипать себя за щёки, чтобы не проехать остановку. От неё к дому я тащилась полчаса, хотя ещё недавно успевала добежать за десять минут. Старенькая, наверное, стала. Тринадцать с половиной лет – это вам не двенадцать с половиной.

Мама распахнула дверь раньше, чем я вставила ключ в замочную скважину (к этому простому действию тоже пришлось готовиться минут пять).

– Наконец-то! – сказала она. – Сколько можно учиться! Будешь слишком умной – мальчики любить не будут.

Она думала, что я всё это время просидела в школе. Бесславный, никем не замеченный побег из дома завершился фразой «Мальчики любить не будут». Очень в стиле Ефросиньи, 13 ноября рождённой.

Я разулась, сунула ноги в тапочки, повесила сумку на крючок, стараясь не смотреть вправо: там, у кладовки, на табуретке утром лежали книжки, которые мама кое-как связала скользкой белой верёвкой, оставшейся от моих занятий по макраме в третьем классе.

Ну, в комнату всё равно идти придётся. Я смело посмотрела на табуретку – пустая. Прошла мимо неё к себе. Ответила маме: «Не буду, поела в школе». Легла на кровать. Упёрлась взглядом в книжный шкаф. И увидела оранжевый том «Библиотеки пионера», с Васьком. А рядом ещё один, с Толей и Ниной, и ещё, с Сашами. И Динку тоже, прощающуюся с детством и не прощающуюся, а также Гулю, Севу, Витю…

В комнату вплыла мама с тарелкой сероватых макарон – торжественно, будто с именинным тортом. Сверху уже начинали таять сырные хлопья. Я посмотрела на маму вопросительно.

– Не приехал, – ответила она.

– А… что, завтра заберёт? – Эдак мне каждый день из дому уходить и на дереве сидеть? Надоело.

– Не приехал и не приедет. – Мама поставила макароны на мой письменный стол. – Звонил, хотел с тобой поговорить.

– Что-то передал?

– Ешь макароны, говоришь же, не ела в школе… Передал, что книжки твои и бабушка твоя. И что ты Дрёпа. Вроде всё.

Тут у меня одновременно потекли слезы и разъехался в широчайшую улыбку рот, аж больно стало. Это уходило горе и его место спешно занимала яркая, шуршащая, золотая, как жар-птица, неведомая радость-облегчение. Что-то плохое должно было произойти, а не произошло. Хорошее должно было уйти, но осталось со мной. Мои книжки. Моё детство с бабушкой. И совершенно точно – мой папа. Мой, а не только Ангелинин, какого бы размера и возраста мы ни были.

Когда бабушка умерла, папа стал иногда называть меня «Дрёпа». Раньше это было только бабушкино слово. Означало: «милый, немного несуразный человек, проблемы которого всегда, если что, можно решить». «Дрёпа, а ты за ИЗО садилась? Забыла? Ну ничего, сейчас нарисуем твою демонстрацию». «Молоко-то пей, Дрёпа, стынет. А, пенка? Давай сниму». «Дрёп, сколько тебе не хватает на эту куклу? На, с запасом». Назвал Дрёпой – и сразу предложил помощь, такой закон. Ну, ещё допустимо просто сказать «Эх ты, Дрёпа» и улыбнуться.

А ещё после бабушкиной смерти папа стал требовать, чтобы я каждый день, придя из школы, звонила ему на работу и сообщала: «Дома, всё в порядке». Меня немного раздражала эта повинность, тем более в папином отделе было ещё два Александра, причём один из них – фонетически близкий нам Веселов, которого часто по ошибке и подзывали к телефону. Но три учебных года я честно набирала номер и скороговоркой произносила свои «домавсёвпорядке», пусть иногда об этом первым узнавал озадаченный инженер Веселов.

На следующий день после чудесного возвращения книг (или как называется, когда кто-то собирался, но не уехал?) я позвонила папе на работу. Долго ждала, когда мне разыщут правильного Александра.

– Дома, – сказала я, услышав наконец папин голос.

– Всё в порядке?

– В порядке. А у тебя? – впервые спросила я.

– Хм, – коротко засмеялся папа. – Тоже нормально. Эх ты, Дрёпа!

Я поняла, что ему сильно попало от Зои. Но он всё равно отвоевал мне Васька, Толю, Севу и остальной список героев, включая девчонок.

Если бы я жила в современном американском сериале, надо было бы сказать папе: «Я тебя люблю». Но мы с ним жили в Туле в 1994 году, поэтому я сказала:

– Ну ладно, пока.

И он ответил:

– Ага, пока.

Тогда я повесила трубку, взяла пакет с печеньем и пошла читать книги, лёжа на кровати.