К третьему курсу каждый студент обычно знает, как лучше вести себя во время сессии: сколько и когда готовиться, писать или не писать шпаргалки, первым идти отвечать или в хвосте. Некоторые люди сдают экзамены по собственной, авторской технологии. В нашей группе, теперь уже триста второй, было разработано пять таких алгоритмов.

Первый – архаический. Автор – Яна Яцкевич, профессиональная отличница. Всё просто: надо зубрить. Заучиваешь каждый билет от и до, отвечаешь так, будто читаешь телесуфлер, получаешь комплимент в зачётку. Звание «ботан» гордо игнорируешь – это они завидуют. Главное, чтобы не попался препод из тех, кто любит «поговорить» (то есть позадавать вопросы на понимание предмета). Яцкевич однажды не сдала русскую литературу профессору Линкову. Он спросил: «В ком из братьев Карамазовых вы можете найти черты Раскольникова и какие?» Янка попыталась откупиться годами жизни Достоевского (ходовая валюта на экзамене по русской журналистике у профессора Кременской), но не вышло.

Второй метод – новаторский. Автор – Дима Дагиров, мастер интервью. Дагиров сдавал каждую сессию не хуже Янки, хотя учил гораздо меньше её. А всё потому, что умел говорить с каждым преподавателем о том, что ему, преподавателю, интересно. «Они же умные люди, – объяснял Дима после очередного экзаменационного триумфа. – И им скучно слушать одно и то же по тысяче раз, причём от тех, кто всё знает явно хуже их. Поэтому я начинаю отвечать билет и смотрю, в какой момент у человека в глазах появляется интерес. А дальше это уже не экзамен, а беседа, причём преподаватель говорит больше, чем я, и время мы оба проводим хорошо…»

Третий метод – истерический. Автор – Мариванна Голубушкина, нервная страдалица. «Я не сдам, девочки», – трагически произносила она в общежитии и обессиленно роняла на колени конспект. «Точно не сдам!» – повторяла Мариванна в метро в день экзамена, трясясь сильнее вагона. «Я ни-че-го не знаю», – шептала бледно-серая Голубушкина уже на факультете, перед преподавательской дверью. Потом входила и сдавала. Причём, как правило, быстро и без драм. То ли экзаменаторам становилось жалко несчастную Мариванну, то ли она что-то всё-таки знала, но магия «янесдам» стабильно срабатывала (и немного бесила нас, невольных участников ритуала).

Четвёртый метод – «королева флирта». Автор – Анастасия Алейник, конечно же. Ну, тут понятно: садишься и пленяешь. Смеёшься звонко, качаешь головой в тему, задумываешься, покусывая губу, обезоруживающе улыбаешься, признавая свой промах («Что ж такое, я ведь должна помнить всех любовников Манон Леско»). Надевать ли предварительно блузку с глубоким декольте – ваш личный выбор. Алейник надевала. И хорошо сдавала, между прочим, даже преподавателям-женщинам. А преподавателям-мужчинам – отлично.

Наконец, пятый метод – «приличный мальчик в костюме». Его практиковали с одинаковым успехом Бестужев и Стас Игнатов. Они являлись на каждый экзамен формально одетыми, при галстуках – как на торжественное мероприятие. Делали серьёзный вид (костюм очень этому способствовал) и вели с преподавателями содержательные разговоры по билетам. Бестужеву, помимо собственно облачения, помогали знания в голове и немного очки. Стасу – шедевральные шпаргалки, подготовленные его девушкой Яной Яцкевич. Благодаря Яне он также получил несколько автоматов по предметам, о существовании которых даже не подозревал: она отмечала бойфренда на лекциях, писала за него рефераты и курсовые, а перед экзаменами читала ему мини-лекции.

Остальные одногруппники пользовались то тем, то этим методом, в зависимости от настроения и обстоятельств. Ермолаев и Мишлен выезжали на обаянии (надевать костюм раздолбай Петя попросту забывал). Светка Пронина и флиртовала, и истерила, но в целом старалась получить автомат сама, без Яны. Храбрых с Удалых ничего не делали по полгода, однако успевали подготовиться за три последних ночи, а на экзамене впадали в транс и тарабанили всё наизусть в стиле Яцкевич. Я же боялась экзаменов так же, как Голубушкина, но сдавала их хуже – перенервничав, забывала половину того, что знала, и излучала панику. Зато в «хорошие» дни могла общаться с преподавателями по-дагировски – слушала, что они говорят, поддерживала тему и сама успокаивалась.

Главное же моё открытие в институте было следующим: можно не быть отличницей! В школе мне это и в голову не приходило. На журфаке объёмы информации гораздо больше, а атмосфера в целом гораздо демократичнее. Не сдала – ну ладно, пересдашь. Ну ладно! Это был шок. Впервые завалив на нервяке зарубежку (строчки билета распались на сегменты, буквы перепутались и сбежали), я дико расстроилась. Потом на ватных ногах подошла к профессору Ванниковой и попросила о встрече на следующий день. Она согласилась, сказала прийти вечером. Полчаса мы беседовали в темноте на балюстраде о трубадурах, в итоге Нинель Ивановна поставила мне «хорошо» – и мне правда было хорошо…

Как быстро и лихо я сейчас перечислила все методы сдачи экзаменов! Поразительно. Когда осенью 1999 года надо было написать статью на эту, мною же придуманную, тему, я не справилась. Сидела в редакции, смотрела в монитор со всё возрастающим ужасом, не могла составить ни одного внятного предложения и повторяла: «Он был прав! Он был прав!»

– Кто был прав, Фроськин? – спросил участливо Бестужев из другого конца комнаты.

– Главный редактор, – ответила я и проглотила угловатый комок из слез.

– Ну всё, – произнёс Бестужев, устало поднимаясь из-за стола. – Хватит.

Пересёк редакцию, взял мой блокнот, исчёрканный заметками к статье, поцеловал меня в губы и пошёл писать за меня текст.

Сейчас неизбежно возникнет три вопроса. Первый – почему в методах сдачи экзаменов нет метода Мити Завадского. Второй – почему я снова целуюсь с предателем Бестужевым. И третий – что мы оба делаем в какой-то редакции.

Ладно, буду следовать хронологии.

Сначала надо вернуться чуть назад, в июнь 1999-го, на кораблик, только что доставивший двести вторую группу с острова к пристани Речного вокзала.

– Я тебя провожу, – шепнул Митя, когда мы спускались по маленькому трапу.

– М-м-м. Или я тебя, – сказала я.

Мне хотелось поехать с ним в квартиру на «Аэропорте» и побыть там подольше.

И мы действительно туда поехали – только не вдвоём, а вчетырнадцатером.

Получилось это так. Сойдя на берег, Ермолаев объявил, что ещё не напировался, и позвал всех догуливать к себе в Черёмушки. Но Храбрых проявил неожиданную практичность: «Не, Черёмушки далеко, влом туда переться. Давайте лучше рванём к Завадскому на „Аэропорт“ – это ближе и от „Речного“ по прямой». Идея вызвала бурный восторг, хозяина никто не спросил.

Морской свин Йося встретил компанию пиратским свистом. Вечеринка продолжилась часов до трёх ночи, все шумно ностальгировали по первому курсу, вспоминали сборища в Вознесенском, не желали расставаться. Потом москвичи, за исключением Ермолаева (который уснул, лёжа на письменном столе и положив голову в шкаф), собрались по домам, а иногородние решили остаться ночевать – восемь человек в однокомнатной квартире. Сажая отъезжающих в такси, мы договорились: завтра в час дня встречаемся в знаковом месте – «Оладийной» на Большой Никитской, неподалёку от Вознесенского. Позавтракаем там всей группой последний раз и официально начнём каникулы.

С Митей мы в ту ночь, у него дома, общались мало – преимущественно взглядами через комнату и случайными касаниями: рядом постоянно кто-то находился. У меня было чувство, что на острове, под ивой, мы зарыли клад, о котором пока не надо никому рассказывать. Однажды вернёмся за ним, а пока само его существование греет.

С Алейник я тоже не успела ничего толком обсудить. Лишь однажды мы оказались с ней на Митиной кухне вдвоём, без свидетелей. Таська резала добытый где-то сыр очень советского вида, я выковыряла из него синюю цифру 2 и спросила:

– Что скажешь?

– Скажу, что в последние полдня мне очень нравится твоё лицо, – усмехнулась Алейник по-доброму. С некоторыми людьми всё-таки стоит делиться кладом.

Утром мы с друзьями, помятые и нахохлившиеся, отправились с «Аэропорта» на Большую Никитскую, в «Оладийную». Надевая рюкзак, я увидела, что к карману, в котором сидит фиолетовый ёж, приколота октябрятская звёздочка с фотографией Джима Моррисона вместо Ленина. А, нет. Не Моррисона – Дэвида Боуи!

– Ежа приняли в октябрята? – спросила я Митю, когда тот запирал дверь своей квартиры.

– Официально да, – ответил он серьёзно. – Хотел прямо к ежу звезду пришпилить, но не стал. Ему же больно. Погуляем сегодня после оладий?

Я прикрыла глаза в значении «да, погуляем». И ещё в значении «как хорошо, что у меня есть ёж. И Дэвид Боуи. И ива».

В «Оладийную» мы все ввалились, охая и жалуясь, словно горстка старичков на длинной экскурсии.

– Мне срочно нужен ко-о-фе, – простонала Голубушкина. Дагиров побежал к стойке заказывать, и побежал не то чтобы резво, хотя обычно любил выполнять желания Мариванны.

– Так вот оно какое, похмелье, – ворчал он. – Не моё это… Что брать-то, э? Я на всех возьму.

Остальные громыхали стульями, рассаживались и делились впечатлениями:

– Спина отваливается. По-моему, я сегодня спал в ящике стола.

– Это было кресло! Целое кресло! Мне достались две табуретки…

– А мне – подоконник!

– Ты сам туда залез вообще-то.

– Не залез, а сполз…

– Да хватит вам! Думаете, на диване было удобно вчетвером?

– Уверены! Диван – он для того, чтоб спать, а вот подоконник…

– …Ага, но спала я на диване, а проснулась почему-то на Храбрых.

– Мне понравилось! – заявил упомянутый Храбрых, самый бодрый из нас, и пошёл помогать Дагирову: неофит похмелья никак не мог сосчитать, сколько кофе, оладий и денег ему нужно.

Тут дверь открылась и вошли наши москвичи – Стас с Яной, Мишлен с Геной и Светка, одна, без мужа Никона.

– Опаздываете! – пожурил их Ермолаев, второй по бодрости: он отлично выспался на столе и ещё не вполне протрезвел.

– Вообще-то сейчас тринадцать десять, – возмутилась Яна. – Десять минут по правилам этикета опозданием не считается, скажи, Стас?

Стас не ответил и пошёл к стойке, где Дагиров с Храбрых окончательно запутались в заказе. Удалых подвинулся к окну, пристроил голову на подоконнике и заразительно зевнул.

Я сидела рядом с ним, второй от окна. Ко мне пробралась встревоженная Светка Пронина, наклонилась прямо к уху и сбивчиво проговорила:

– Василева, слушай, я тут недавно видела Бестужева. И он это… как бы… немного Рюмин.

Я не успела сообразить, что она имеет в виду, а в дверях «Оладийной» появился Бестужев с угрожающе красным, похожим на верхний сигнал светофора лицом. На ногах он стоял нетвёрдо, ладонью тёр подбородок.

– Ага-а, – сказал Бестужев с нехорошей ухмылкой. – Вот ты где.

Набычившись и исторгнув подобие рыка, он пошёл прямо на Митю.

Митя сидел к нему спиной, поэтому вообще, вероятно, не понял, что происходит и откуда звуки. А когда Бестужев сделал борцовский захват сзади и попытался повалить его на пол, – вскочил, развернулся и с силой толкнул нападавшего. Бестужев отлетел в угол, к неактуальной летом вешалке для пальто. Борьба борьбой, а трезвый человек обычно ловчее пьяного.

– Вот ты, значит, угу… Значит, вот как, – повторял Бестужев, запинаясь и цепляясь за вешалку.

Митя подошёл, протянул ему руку, чтобы помочь встать, что-то тихо сказал, но Бестужев его руку отшвырнул и снова обратился за поддержкой к вешалке.

– Такой ты друг, ага. – Он засмеялся натужно. – Охеренный друг, Мить. Прям лучший, ёпта.

Митя опять что-то произнёс, я не разобрала что. Бестужевскую реакцию на его слова, однако, услышала:

– Не понима-а-ешь, ага. Ничо ты не понимаешь. Что с чужой девушкой по кустам шляться не надо – не понимаешь. Не научил тебя папа-геолог, да? Все полезные ископаемые у нас общие, да? Государственные, итить…

Между Бестужевым и Митей уже стоял Дагиров, остальные наши парни тоже поднялись, готовые вмешаться, если что. Митя продолжал говорить – спокойно, примирительно. Бестужев же закричал:

– А я не буду с тобой ничего обсуждать лично, пусть все слушают! И руки тебе не подам, понял? Убери руки… свои. Не знаю, что она тебе с-сказала. И не волнует ващет. Журналисту полюбас нужны два источника, не слышал такое?

Снова Митя говорит что-то хором с Дагировым. И опять Бестужев:

– Да отстаньте оба. Димон, а ты завтра с Мариванной поссоришься… возникнет у вас недо-подо… подонимание… Не разойдётесь, не разведётесь, ничего. Поссоритесь просто. А друг Завадский её к себе на квартирку сразу трахаться поведёт, пользуясь случаем. Нормально, да? Не, ну она и сама, конечно… Фроськин, чего молчишь стоишь? Нечего сказать, да? Ыыы-эх…

Тут Митя обернулся и первый раз посмотрел на меня.

А я отвела взгляд. И вообще перестала что-либо воспринимать. Пока Бестужев орал на Митю и Дагирова, следила и реагировала. Но как только вспомнил обо мне, отключилась. В детстве, когда мама кричала, рыдала и обвиняла, я так же столбенела и глохла. Её истерика превращалась в слова, моя же шла внутрь и там проваливалась в бездонную шахту. Наблюдать за событиями я ещё могла, принимать в них участие – уже нет.

Всё происходящее в «Оладийной» стало вдруг немым кино. В голове моей заиграло расстроенное пианино – тапёр лупил по клавишам самозабвенно, не зная нот и меры. Я видела: вот Бестужев снова бросается на Митю, тот делает шаг в сторону, поднимает руки вверх, будто сдаётся, и медленно идёт к выходу. Дагиров следует за ним, оборачивается, говорит что-то Храбрых, тот перегораживает Бестужеву путь и машет Удалых «иди сюда».

Тут я чувствую: очень болит левая рука. Болит и тянет. Перемещаюсь влево. Сквозь фортепианный хаос слышу голос, похожий на Алейник:

– Так, нам с Фросей пора.

Отбиваюсь от чьих-то рук и слов, тащу за собой рюкзак с ежом и звёздочкой. Ежу больно. Мне больно. До метро далеко. Асфальт серый, трещины на нём чёрные. Журналисту нужно два источника. А у Мити было такое лицо…

В себя я прихожу в вагоне метро под свист дверей и сбивчивое машинистское: «Поезд отправляется, следующая „Полянка“». Вокруг темно – значит, стояли в тоннеле и сохраняли спокойствие. Вагон резко трогается. Я вцепляюсь в поручень, Алейник – в меня. Она держит оба рюкзака, свой и мой, плюс шляпу. Два импозантных старика встают, чтобы уступить нам место:

– Садитесь, лапочки.

Один из них обращается к Алейник звонким идейным голосом, как из кино про коммунизм:

– А что же плачет ваша подружка? Экзамен завалила?

– Ага, – слышу я. – Но ничего, пересдаст. Спаси-и-бо!

Потом мы едем до «Тульской», и спешим через дорогу под эпилептическое мигание светофора, и бежим к трамвайной остановке «Духовской переулок. Даниловское кладбище», и в полупустом трамвае опускаемся на серые луковичные сиденья с дырочками. Я утыкаюсь лбом в стекло, Алейник поправляет на моем плече лямку рюкзака – завернулась.

В комнате 707 жарко (наконец-то не холодно) и пыльно. Соседка Валя уже уехала домой, в Невинномысск Ставропольского края. Так что у нас ещё и просторно.

Я использую минимум полезной площади – половину своей кровати. Сворачиваюсь на ней баранкой, сплю, или делаю вид, или и то и другое. Периодически улавливаю звуки: стук в дверь, уверенный стук в дверь, тихий голос, громкий шёпот, падение чего-то железного, хлюпанье тряпки по воде.

– Тс-с, легла она. Бестужева хоть пацаны увели? Кто, Храбрых с Удалых? Угу, пусть у них и ночует, наверно, только аспирин надо дать, две таблетки… А Дагиров вернулся уже? Попроси его тогда зайти.

– Спит она. Ну как, Дим, не очень… А он как? Да не эта пьянь Бестужев, а второй!.. Угу. Угу. Ясно. Вот блин.

– Ой, не-е-т, иди отсюда, Лёш! Не-не-не, прям встал и пошёл, не собираюсь тебя слушать, наслушалась. И не дыши в мою сторону. Завтра… завтра, я сказала!

– Тихо, не ори! Спит ещё. Я сама что-то еле живая, давай кофе Фроськиного бахнем из «гречки»? А-а, вот я криворукая!!! Погоди, вытру… Слушай, Мариванна, ладно Бестужев, ладно Митька, у меня один вопрос: какая зараза Хмырёнку этому на Хмыря накапала? В смысле, кто Бестужеву Фроську сдал?

Несколько дней Алейник охраняла мой мнимый сон. Потом я убедительно проснулась, так как знала, что у Таськи билет домой: папа с мамой, бабушкой, прабабушкой и энным количеством сестёр и братьев её уже ждут в Тимашевске и устроят тёплый приём и жаркое счастливое лето.

На вокзал я провожала Алейник одна.

– Ермолаев прямо на платформу приедет? – спросила я Таську, пришивая резинку к полосатой шляпе, чтоб не улетела где-нибудь на станции «Лихая».

– Не приедет, – беззаботно сказала Алейник. – Мы решили отдохнуть друг от друга.

Я застыла с ниткой во рту – собиралась оборвать её зубами, а тут, значит, история посерьёзнее оборвалась.

– Отдохнуть? Типа летом? Как отпуск? – затараторила я.

– Типа вообще. Как расставание. Фрось, дай сюда шляпу. У неё с этой резинкой уже отношения крепче, чем у нас со всеми нашими мужиками.

Таська уехала, махала шляпой из окна поезда. Я вернулась в общежитие, чтобы собрать вещи и отправиться в Тулу вечерней электричкой. Перед выходом решила снять шторы (отвезу домой постирать) и вымыть пол – вдруг кто-нибудь летом зайдёт, а у нас в 707-й грязно! Когда я забежала в ванную, чтобы намочить тряпку для третьей, контрольной помывки, в дверь постучали. И сразу заговорили:

– Фроськин, открой, пожалуйста. Это я. Алексей. Откроешь?

Тогда меня подкупило слово «Алексей»: Бестужев будто повзрослел и изменился прямо через дверь. И я эту дверь открыла, защищаясь на всякой случай тряпкой.

«Фроськин, ты сейчас ничего не говори, просто послушай. Я дальше порога и не пойду, не заслужил. Но ты послушай всё равно… Да, я встречался с тобой и Олькой Нелидовой до сентября прошлого года. Мы с ней в одном дворе выросли, их семья с нашей дружила, а я единственный из братьев ей по возрасту подходил. В одном классе учились, первый поцелуй, всё остальное первое… Дядя Витя Нелидов нас застал у них дома и благословил типа, выпить мне предложил. И дальше мы считались женихом и невестой. Она после девятого ушла в колледж, я в серпуховской газете районной оказался случайно – в школу пришли набирать бесплатных корреспондентов, набрали меня. Я там прижился, захотел поступать на журфак. Дома ржали: какой МГУ, куда тебе, ну иди попробуй, будешь внукам рассказывать, как дед чудил. А я поступил с первого раза. И вот там с вами со всеми познакомился. С Димоном Дагировым, с Таськой Алейник, с тобой. И таких людей я, честно, раньше не встречал. У меня самая обычная школа была. Пацаны, девки, спорт, пьянки, хаты, всё весело, ненапряжно. Я книжки типа один читал и никому особо не рассказывал, не поймут такое развлечение. А тут вы – читаете больше меня и вообще этого не стесняетесь. По сто языков знаете, как твой дружок Завадский, обсуждаете какие-то материи… сложнее хлопка, короче. Я в вашем Вознесенском сначала чувствовал себя, как чей-то охранник или шофёр, которому посмотреть дают на настоящую жизнь интеллигенции. А потом ты проявила интерес вроде как. Ну, тогда, на даче у Ермолаева. Сказала, тебе все нравятся парни в группе. Я решил попробовать. И до Нового года хотел с Олькой расстаться. Только там дядя Витя всех позвал 31-го к себе в дом, было неудобно, родители просили, наоборот, с Оленькой по-джентльменски, отец с дядей Витей бизнес строит, склады там у них… Короче в Новый год не вышло, а летом опять с ними вместе в отпуск поехали, да что ты будешь… как нарочно! Мне реально фигово было, стыдно и перед тобой, и перед ней, затягивалась история, не спрыгнешь на ходу. Врать задолбался совсем. После Голубицкой поговорил с Олькой, она подумала, попросила золотой кулон на прощание, ну и всё. Дальше – только ты, клянусь… У Ольки уже там какой-то Игорь с ларьками есть, на „бэхе“, ей неинтересно. В общем. Ты для меня всё, Фроськин. Я тебя люблю, правда. Очень люблю. Я про тебя одну Арише рассказывал, чтоб в Фили к себе пускала… Ну, Арише, хозяйке квартиры в Филях, мамкиной двоюродной тётке. И с мамкой поругался из-за того, что она тебе те фотки показала… Поехал в общагу на следующий день, чтоб поговорить нормально, там никого вас нет. Ну, я на факультет. А там мне и сказали, что ты с Завадским мутишь уже вовсю по кустам, и ночуешь у него, и в „Оладийную“ собираешься как ни в чём не бывало. Я охренел, конечно, прям на углу купил водяры и… Дальше уже не всё помню. Но помню, что ни он, ни ты ничего не отрицали. То есть всё правда. Да?»

Я стояла у двери, крутила в руках мокрую тряпку, слушала бестужевские речи. Он был противоестественно бледный и серьёзный, как на экзамене, и даже в очках. Только вместо костюма – домашние шорты, потерявшая цвет майка и резиновые шлёпанцы Дагирова на размер меньше: пальцы драматично нависали над пропастью.

Бестужев пытался выяснить, правда ли у нас с Митей что-то было. Я в свою очередь тоже хотела узнать несколько вещей. Например, правда ли у него было до меня 24 женщины или всё-таки одна. И нарочно ли Маргарита Степановна подсунула мне тот альбом. И что там с моим лицом – намного ли оно хуже, чем у Оленьки. И кто рассказал о Мите и кустах…

Алексей Бестужев был трогателен в своём повинном монологе. Несколько раз, словно нащупав удачную метафору, повторил, что тянется к свету, то есть ко мне. Про лицо тоже упомянул: «Я дурак, глупость сказал. Конечно, мне нравится твоё лицо, оно просто… не такое стандартное». Ещё раз попросил ничего не решать с ходу, поклялся терпеть и ждать. Между делом заметил, что в июле вся семья, кроме него, едет в Голубицкую с Нелидовыми. И предложил отправиться с ним в Питер. Если я захочу, конечно. Если захочу…

Я выжала над раковиной тряпку, потому что с неё уже капало на пол. Не задала ни одного дополнительного вопроса. Не обещала подумать. Но сказала, помедлив: «У Мити тогда ночевало восемь человек». После этого Бестужев вздохнул с облегчением, как старая собака, которой наконец дали поспать на любимом коврике.

Мы не общались пару недель – совсем.

Потом он приехал ко мне в Тулу. Столько комплиментов своей внешности, а особенно лицу я не слышала никогда. Мама сказала про Бестужева: «Старательный». Георгий курил с ним на балконе и понимающе кивал.

В июле мы поехали в Питер вдвоём. Снимали на Петроградке пятиугольную комнату с печью и иконостасом. Прошли примерно пять миллионов километров.

В августе я ещё раз встретилась с его родителями в Серпухове. Маргарита Степановна общалась с преувеличенным воодушевлением, накладывала мне голубцы (всё ещё не ем капусту), из компрометирующих фотографий показывала только голые снимки Бестужева (одного и маленького), постелила нам вместе.

В конце августа перед началом третьего курса Бестужев осмелел и попросил: «Фроськин, я не давлю, но… ты могла бы поменьше общаться с Завадским?»

В начале сентября выяснилось, что Митя перевёлся из нашей второй газетной группы в пятнадцатую – на международное отделение. Теперь он ходил по журфаковским коридорам либо один, либо с незнакомыми парнями. И парой девушек.

А в конце сентября мы с АБВГДЕйкой нашли настоящую работу в настоящей газете.

Эта работа появилась очень вовремя. Если бы не она, я бы совсем пала духом. Да ладно я – Алейник и та была на грани чёрного уныния, что тоже выбивало почву из-под ног.

В сентябре мы вернулись в комнату 707 и сразу заметили: что-то тут не так. Наша половина как будто стала меньше, моя кровать – ещё более продавленной, чем раньше. К тому же стол у окна отсутствовал. И зеркало по имени Дориан Грей, которым мы весь прошлый год гордились и в котором выглядели красавицами, теперь показывало нечто странное, чужое.

– Фрось, это другое зеркало, – констатировала детектив Алейник, вглядевшись в гладкую поверхность и потерев его ногтем. – Видишь пятна? Не было на нашем таких. То есть были, но с другой стороны.

Я растерянно стояла у окна. Хотела повесить на карниз шторы, но не могла: стол пропал, стремянки и не было, стулья слишком хилые. Эти общежитские шторы кофейного цвета я брала в Тулу стирать. Там выяснилось, что они не кофейные, а белые. Но какой теперь прок от этого открытия!

– Валь, ты там? Сюда кто-нибудь без нас приходил? – крикнула Алейник соседке, которая приехала в ДАС чуть раньше. – И уносил, например, стол с зеркалом? И прыгал на Фроськиной кровати?

Валина голова в новых, голубых очках высунулась из-за шторки:

– Я ничего не слышала, но я слушала Дюка Эллингтона… А вообще здесь летом часто какие-то левые люди живут. Может, они?

На следующий день я возвращалась с факультета в компании Голубушкиной и Дагирова. Они явно поссорились, но агрессивно делали вид, что всё в порядке. Быть третьей в этом случае, по-моему, ещё хуже, чем при счастливых влюблённых, безотрывно друг друга целующих, гладящих и кусающих. Долог, в общем, был путь в ДАС.

На седьмом этаже Мариванна, нарочно ускорившись, холодно процедила: «Ну пока», вместо того чтобы попрощаться с Дагировым по-настоящему. Дима изобразил губами фирменное «э» и побежал к себе на восьмой.

– Коне-е-чно, просто ушёл, и всё! – произнесла Голубушкина со злым отчаянием. – Мужики.

«Просто ушёл, и всё», – согласилась я мысленно. Как раз в тот день мне сообщили про Митино международное отделение…

– Мой папа вообще-то велел, чтобы я вышла замуж не позже 3-го курса, – продолжала Мариванна, сузив глаза. – Напомнила об этом Димочке, в шутку как бы. А он начал лепетать: да ты что, Маша, я в общежитии живу, работы нормальной нет, какая семья. Говорю: а если я забеременею? И у него такой ужас в глазах, как будто я антихристом беременеть собралась. Или кто там в Дагестане антихрист?

– Даджаль, – предположила я, как раз записавшаяся на спецкурс по мировым религиям.

– Короче, приехал такой радостный из Хасавюрта своего, обласканный кумыкской родней, а тут я. Порчу ему план – найти работу, купить квартиру, а потом уже рожать детей.

Я считала этот план не таким уж безумным, но Мариванну тоже понимала.

– Фросечка, его родственники небось даже не в курсе, что я существую, – понуро закончила Голубушкина. – Или что меня зовут Маша, а не Зухра, например.

– А ты папе про Дагирова рассказала?

– Угу. Ну… не всё.

– А что сказала?

– Ну… что его зовут Дмитрий…

Тут мы дошли до конца коридора, до наших комнат, и услышали голос Алейник: она на кого-то надсадно кричала. Таська утром не пошла на факультет, потому что у неё болело горло. Значит, прошло.

Я спешно вставила ключ в замочную скважину, но дверь распахнулась сама.

– Привет, Фрось, – сказала лохматая Алейник очень воинственного вида. – А я нашла наше зеркало.

Помимо зеркала по имени Дориан Грей, оказывается, нашёлся и стол, и моя кровать, и даже Таськина утерянная ещё весной майка с Леонардо ди Каприо.

В этой майке на моей кровати сидела соседка Валя, хлопала глазами под голубыми очками и прикрывалась томиком Бродского.

– Валентина явилась в ДАС заранее и решила обновить обстановку. – Палец Алейник указал на зеркало, действительно наше, приткнутое в углу: теперь оно украшало Валину половину комнаты. – А заодно шкафы передвинула и оттяпала себе побольше площади. Сильная женщина скачет у окна.

– Тася, прекрати скандалить. – Соседка смотрела из-под очков свысока. – Ведёшь себя как кубаноид.

– Что-а?! – Алейник рванула вперёд и стукнулась об угол стола, тоже нашего. – Ты воруешь, а я кубаноид?! Да как тебя земля носит…

Но земля, похоже, носила Валю с лёгкостью. Отдавать наши вещи она не собиралась, за исключением майки с Ди Каприо, которую швырнула, стянув и скомкав, прямо Алейник в лицо. Единственное извинение, которое мы услышали, звучало так:

– Я же повесила вам другое зеркало! Это общага, девочки.

А был ведь шанс процитировать обожаемого Иосифа Александровича: «Не выходи из комнаты» и всё такое. Зря не воспользовалась…

Остаток вечера мы провели у Голубушкиной, растерянные и будто побитые. Больше всего меня потряс даже не сам факт исчезновения зеркала-стола-кровати, а то, что одухотворённый человек в очках, любящий джаз и поэзию, может вот так поступать и чувствовать себя правым. Вспомнилось много всего: и как однажды мы недосчитались нескольких бумажек в пачке денег, собранных со всей группы на день рождения (пришлось добавлять свои), и как периодически исчезала наша одежда, а возвращалась странно пахнущей, и стремительно заканчивающийся кофе… Самым очевидным было бы подумать на соседку. Но мы не думали: Бродский же, Дюк Эллингтон, благовония, очки. Мы на Валину половину, за её шторку, даже не заглядывали без приглашения. Считали это нормальным и… взаимным.

– У Храбрых с Удалых вроде есть лишний стол, – сказала робко Голубушкина. – Маленький, правда…

– Да разве в этом дело, – горько ответила Алейник.

– Может, парни наши к Вале зайдут?

– И что, Дагиров побьёт её зеркалом? Или будем таскать хлам туда-обратно, пока кому-нибудь не надоест?

– Да что ты на меня кричишь… – обиделась Мариванна.

– Я не на тебя. Ненавижу здесь всё. Ненавижу!

Я ненавидела ДАС давно и сильнее Таськи, но принялась её утешать: ничего, мы справимся, а Дориан Грей за нас ещё отомстит, по литературным законам… Алейник не реагировала. Невыносимо было видеть её такой. Это как если бы весной вместо мать-и-мачехи из-под земли вдруг вылез борщевик.

Атмосфера в комнате 707 с тех пор стала тяжёлой, давящей. Нас и соседку Валю теперь разделяло куда больше, чем две шторки. Если вечером она оказывалась дома, мы с Алейник говорили между собой почти шёпотом, а вообще, старались помалкивать либо уходили к Голубушкиной, которую, подозреваю, этим уже напрягали.

Алейник была подавлена не только из-за вероломной Вали. Летом она отработала две смены в лагере у моря, и там у неё, отдыхавшей от Ермолаева, случился роман с коллегой-вожатым по имени Эдик, студентом Бауманки. С точки зрения Таськи – роман чисто курортный. С точки зрения Эдика – серьёзнейшие отношения, которые надо постоянно выяснять. Он приезжал из своего общежития на «Измайловской» в наше общежитие на Шверника и тянул из Алейник душу. Вернувшись с факультета, я находила в комнате такие записки: «Ушла с Эдиком в монастырь», «Гуляю с Эдиком в Кащенко», «Провожу Эдика до кладбища и вернусь». Все перечисленные локации продуманно располагались неподалёку от любимого ДАСа… Со свиданий Таська возвращалась тихой, потухшей и отчего-то виноватой, а я очень скучала по весёлому Ермолаеву в одном ботинке.

Алейник, кажется, тоже начинала по нему скучать и на факультете постоянно с ним обнималась – как уверяла, чисто по-дружески.

Однажды дождливым вечером мы с Алейник сидели в комнате 707. Пили чай, чтобы согреться – фирменный дасовский холод вернулся по расписанию. Пять минут назад от нас ушла Голубушкина в слезах: Дагиров всё ещё не хотел детей, а Мариванна уже успела превратить эту идею в идею фикс. Днём мы выяснили, что Светка Пронина и Никон развелись, не прожив в браке и года. Светка ходила на удивление довольная и причину этого сформулировала так: «Теперь он, слава богу, не моя проблема».

– Что там у них было? Алкоголь? Наркотики? Рукоприкладство? – перечислила Алейник варианты. – Как думаешь?

Думала я о своём, поэтому ответила слегка невпопад:

– Надеюсь… То есть надеюсь, нет.

– А Янка Яцкевич говорит, что у Стаса другая женщина появилась, – продолжила Алейник вечер вялых сплетен. – Причём, по её словам, старая и страшная.

– С чего она взяла? Параноит, может? – включилась я в беседу.

– Если бы. Она за ним проследила. Он сел к той бабе в машину на Новом Арбате и целовал её там всяко.

– Кошмар… И что Янка? Поговорила с ним?

– Не-а, – насупилась Алейник. – Почему-то поговорила со мной.

– Да, странно… – Они с Яцкевич вовсе не были близки.

– Она его так любит, Фрось, – произнесла Таська печально. – Говорит: вдруг я ему скажу, а он не будет оправдываться… Вот и молчит.

– Ох…

– Угу. Такая правильная девка она вроде, занудная даже. А тут прям поэзия, страсти, Шекспир и Байрон… Но погано это всё вообще-то. Светка развелась и бодрость изображает, Янка следит за Стасом из кустов, Дагировы ругаются. А я сижу и думаю: как круто, что Эдик сегодня не пришёл! И как славно, что соседка Валя ночует у подружки! Двойная радость для Анастасии Алейник, дважды счастливый день…

– Главный вопрос – откуда у Вали подружки. И досчитаются ли они после неё серебряных ложек, – попробовала я пошутить.

Но Алейник оборвала меня:

– Фрось, как я до такого докатилась, а? Ну правда! Работы нет, с тех пор как в библиотеке ставку сократили. Мужик высасывает мой мозг. Другой мужик сам без мозгов – это я про Ермолаева, если что. Петька классный, но, блин, он же бухать и тусоваться только умеет. А я дела хочу настоящего. И нормальных отношений… Фрось, ты понимаешь, что самые нормальные отношения сейчас – у вас с Бестужевым?

– Что? Это почему? – рассмеялась я от неожиданности.

– Да правда. Ну, у Мишлен и Гены ещё, но эти Барби и Кен не в счёт. А вы с Бестужевым правда молодцы. Хотя бы разговариваете по-человечески… И проблемы свои решаете, как взрослые.

Разговариваем, да. И ездим периодически в Фили, как взрослые. А потом я открываю в своей памяти потайную дверь и оказываюсь на острове, под ивой, в синей косынке и без неё. О чём с Бестужевым, конечно, не разговариваю. Вот такие мы молодцы.

– Таська…

Я хотела рассказать Алейник про иву, и косынку, и про то, как задыхаюсь в ДАСе, особенно если Валя дома со своим бессовестным лицом, и как жалко работу в библиотеке (бывшая начальница Морисовна с её снобизмом теперь казалась милым потешным ангелом). И подруг наших жалко, и друзей, и хотелось бы уже помощи извне, потому что мы с Алейник вдвоём, похоже, не справляемся. Вот бы знак от судьбы, а? Повод для лёгкого оптимизма. Маленькое обещание, что всё будет хорошо – ну пусть не прямо сейчас, но хоть когда-то. Типа новая жизнь с понедельника…

– Таська, – произнесла я.

Вот тогда в нашу дверь постучали фирменным, подзабытым уже ермолаевским стуком: четыре раза и ещё два – «Ер-мо-ла-ев. Пе-тя».

– Привет, девушки! – Насквозь промокший и почему-то от этого очень красивый, Ермолаев шагнул в комнату. – А я к вам хоть без зонта, зато с добрыми вестями. Похоже, нашлась работа для всей АБВГДЕйки. Собеседование в понедельник в Бумажном проезде. Будем делать бумажное приложение к бумажной газете. Вы в деле?

Так в ответ на мои мольбы оперативно, как бывает только в молодости, явилась судьба по имени Петя и пролила на общежитский пол целое озеро надежды.

Главного редактора звали Андрей Сапожников, и он был похож на Стинга. Не Дэвид Боуи, конечно, но всё равно хороший знак.

Сапожников принял АБВГДЕйку в своём кабинете и сразу разговаривал так, словно наше трудоустройство – вопрос решённый. Например, сказал: «Редакция будет в соседней комнате, там рамы дырявые, поэтому, если легко простужаетесь, садитесь подальше от окна». Какие великолепные проблемы, товарищ Стинг!

– Штатных мест у меня семь. Шесть редакторов, они же авторы, и один дизайнер на «Кварке», – продолжил Сапожников негромким спокойным голосом, к которому автоматически прислушиваешься. – Можно привлекать авторов со стороны, гонорарный фонд небольшой есть. Делать надо молодёжное Приложение. Как «Я молодой» у «АиФ», только по возможности лучше. Темы, соответственно, молодёжные: музыка, кино, субкультуры, звёзды, секс-отношения, что там ещё… Ну, вам виднее, не я тут молодёжь. Запуск в ноябре. Объём – 16 полос, формат А3, периодичность – пока раз в две недели, а там посмотрим. Есть вопросы?

Мы онемели ещё на фразе «штатных мест семь». То есть нас сразу берут в штат? Прямо с улицы? Ну ладно, не с улицы, с журфака, но всё равно: такая удача казалась невероятной. Третьекурсники из газетной группы – в настоящей большой Газете! Это как если бы Золушке вместо одной пары туфелек предложили целую гардеробную, заставленную дизайнерской обувью, плюс автопарк карет и с бала разрешили возвращаться хоть под утро.

– А, да, – вспомнил Сапожников и вальяжно хлопнул трубкой зазвонившего телефона по аппарату. – Тестовое задание.

Ну понятно. Розовые кусты сажать всё же придётся.

– …Тестовое задание. Напишите каждый по статье. Всё это потом пойдёт в дело, то есть в ваши же номера, – терпеть не могу бесполезную работу. Планёрку устроим завтра в двенадцать, приносите темы на утверждение, что-нибудь вечнозелёное. – Сапожников порылся в верхнем ящике стола. – Кто-нибудь поделится зажигалкой? Опять увели.

На стол ему легли четыре зажигалки – все, что были в карманах АБВГДЕйки.

К метро «Савёловская» от длинного здания в Бумажном проезде мы какое-то время шли молча. А потом вдруг разом заговорили вопросами.

– Вы заметили, как он смешно произносит «секс»? Се-е-е-кс. – Алейник.

– Что такое «дизайнер на кварке»? – Я.

– В ноябре в «Горбушке» Nazareth, как думаете, Маккаферти даст интервью ещё не существующему изданию? – Дагиров.

– А «Проблема 2000 года» – это достаточно молодёжно? – Бестужев.

– Придумаете мне тему? А то я ничего не напишу… – Голубушкина.

– Блин, а чем я теперь буду прикуривать? – Ермолаев.

Мы вскладчину купили Пете самую дорогую зажигалку в ларьке у метро – всё-таки это он нашёл волшебную работу. С остальными вопросами тоже разобрались, пусть и не так быстро. На следующий день провели планёрку с Сапожниковым, утвердили темы (Голубушкина придумала больше всех), выяснили, что в программе «Кварк» умеет работать Никон, бывший муж Светки Прониной. Спросили Светку, не против ли она, если он к нам присоединится.

– Главное – он отсоединился от меня! – заявила Пронина.

В нашей будущей редакции (о, как сладко это звучало!) пока стояло только два компьютера. Мы с АБВГДЕйкой договорились, что тестовые задания будем писать там по очереди, разбившись на пары. Дедлайн Сапожников поставил на вечер пятницы. Поэтому Дагирову с Голубушкиной досталась для работы среда, Алейник с Ермолаевым (у которого вообще-то был компьютер дома, но кто считает) – четверг, а нам с Бестужевым – пятница.

И вот в пятницу, в пять часов вечера, я сидела за компьютером и понимала, что ничего не напишу. Не как Голубушкина «ничего не напишу», а по правде.

Все мои друзья уже справились с заданиями и отправили их Сапожникову. Он бегло просмотрел, сказал «нормально» или «сойдёт», а Бестужеву про его «Проблему 2000» – даже «хм, интересно», то есть, считай, похвалил.

Оставалась я с темой «Пять способов сдать экзамены и не сдаться». Сапожников ждал от меня пять тысяч знаков через два часа. Я написала семь – но не тысяч, а знаков. Открытый «документ» в «Ворде» был пуст и зловещ, как снежная пустыня, и робким птичьим следом по нему прошлось одно-единственное слово: «халтура».

Именно так главный редактор тульской газеты назвал мои статьи в тот памятный день, когда я явилась к нему за характеристикой для поступления на журфак. Это случилось два с половиной года назад, но «нагнало», похоже, только сейчас.

Оказывается, я тогда безоговорочно поверила тому кудрявому человеку в пиджаке поверх майки.

Передо мной лежал блокнот на спирали с заметками к будущей статье про экзамены. Из этих заметок уже можно было составить связный текст. Более того, связный текст ещё недавно жил в моей голове. Но теперь, когда надо было перенести его в вордовский файл и отправить Сапожникову, он исчез, испарился. И его место заняли слова тульского главреда: «Вы правда считаете себя журналистом? Вот из-за этой халтуры?»

Я снова, в миллионный уже раз, посмотрела сначала в блокнот, потом в монитор. Подняла руки над клавиатурой, как аккомпаниатор, и тут же опустила: опять фальстарт. Говорят, у музыкантов бывает страх сцены. А у журналистов – страх чистого листа. Но я не считала себя журналистом, вот в чём штука. Так что это не было страхом чистого листа, это была тотальная уверенность в собственной профнепригодности. Как во сне иногда хочешь заговорить и только мычишь, так и я хотела написать целый текст, но лишь набирала и стирала слово «халтура».

Кроме двух столов и двух компьютеров, будущую редакцию (которая уже никогда не станет моей редакцией) укомплектовали настенными часами. Очень громкими: они вовсю тикали, шумно дёргали стрелками и всяко намекали на ценность времени.

Стрелка в очередной раз перескочила на деление вперёд. Я вздрогнула, как от удара, и прошептала в ужасе:

– Он был прав. Он был прав.

– Кто был прав, Фроськин? – участливо спросил Бестужев.

– Главный редактор…

Бестужев был со мной с самого начала мучений и искренне пытался помочь. Он уже испробовал все очевидные способы: говорил, что тульский главред дебил; уверял, что я очень талантливая и справлюсь; садился рядом и диктовал первую фразу, чтобы чистый лист перестал быть таким чистым; уходил на улицу, чтобы дать мне сосредоточиться; приносил откуда-то чашку с растворимым кофе и батончик «Виспа»; нарочно торопил, указывая на часы и думая, что это меня чудным образом ускорит; пытался отвлечь разговорами на другие темы; целовал; ругал («Почему ты веришь тульскому дебилу, а не мне?»).

Ничего не работало.

Ну ладно. И я, значит, не буду здесь работать… Жаль. Такой хороший Сапожников. На Стинга похож. Слово «секс» действительно смешно произносит.

Долго испытывать сильные эмоции я, как известно, не умею. Поэтому острый ужас в какой-то момент сменился у меня на апатию. Что там ещё говорил тульский главный редактор? А, что журналистика – святая профессия. Святая и не моя. Не пустят меня в эту церковь, платочек не надела. Кстати, давно, целых три дня, я не вспоминала про косынку и иву… Есть, значит, и плюсы в ситуации.

– Ну всё, – произнёс Бестужев и встал из-за стола. – Хватит!

Сначала я подумала, что он услышал мои мысли про иву и косынку и решил со мной наконец-то расстаться.

Но Бестужев просто решил написать статью «Пять способов сдать экзамены и не сдаться» сам. И отправить её Сапожникову, подписав моим именем.

Я немного попротестовала – из последних сил. А потом смиренно села ждать.

Через час статья была готова.

Через час и пять минут я прочитала её и удивилась: получилось хорошо.

Через полтора часа её прочитал Сапожников. И крикнул из своего кабинета:

– Нормально все, Ефросинья Васильева, ты принята.

Я даже не исправила его. Василеву-то не за что было принимать на работу…

Мы с Бестужевым вышли на улицу. Он закурил с видом рыцаря-победителя (кем, по справедливости, и являлся), привычно обнял меня за талию.

– И что теперь? – спросила я, упорно не желающая праздновать его победу. – Так и будешь за меня все тексты писать? А потом выяснится, что Эмиль Ажар и Ромен Гари…

– …Это четыре разных человека, – засмеялся Бестужев.

– Ну правда, Лёш, какой из тебя литературный негр?

– Никакой, – подтвердил он, указывая сигаретой на свои белые волосы. – Бледноват. И слово «негр» некрасивое. Литературный афроамериканец меня зови… Да хватит, Фроськин, ну психанула ты сегодня, бывает. Выйдешь на работу и будешь работать спокойно.

Бестужев был уверен, что решил мою проблему.

Я понимала, что это не так, но спорить устала и засовестилась. Прижалась к бойфренду теснее – из благодарности, а ещё потому, что он, оказывается, умеет писать. Люблю я, когда человек что-то умеет. И от Бестужева такого, к своему стыду, не ожидала…

Вечером в комнате 707 я шёпотом (соседка Валя была у себя за шторкой) изложила Алейник всю позорную ситуацию. Таська не стала говорить, что я просто «психанула» и с понедельника начну дивным образом «работать спокойно». Выслушала внимательно, отложив ради этого газету с объявлениями о сдаче квартир, которую купила после первой же встречи с Сапожниковым. Скрестила руки на жизнеутверждающей своей груди и отчеканила:

– Во-первых, мы подумаем об этом завтра (Скарлетт О’Хара – любимая героиня Анастасии Алейник). А во-вторых, я кое-что придумала уже сегодня. Есть одна мыслишка…

В понедельник мы с Алейник пришли к Сапожникову в кабинет подготовленными. Отрепетировали весь разговор. Развили Таськину «мыслишку» до целой диссертации. Сочинили аргументы, контраргументы и парочку контрконтр.

Ничего из этого не понадобилось. Услышав первые фразы, Стинг-Сапожников одёрнул рукав своего модного голубого джемпера и играючи решил мою судьбу:

– Хорошая идея. Свой ответсек в Приложении – это как минимум удобно. Только работа адская и вряд ли кто согласится. У вас же у всех в 20 лет писательские амбиции.

Я подскочила на месте и подняла руку, как в школе. Уверила Сапожникова, что готова пожертвовать своими писательскими амбициями ради общего дела.

И стала ответственным секретарём нашего будущего Приложения – человеком, который собирает все тексты, читает все тексты, выпускает все тексты, но, главное, ни одного текста не пишет сам.

Почти два месяца спустя мы сдавали первый номер Приложения.

Помню число – 12 ноября, и день недели – пятница: она у меня ещё потом долго ассоциировалась с дедлайнами.

Помню почти все материалы и даже могу пересказать их близко к тексту – так бывает, когда перечитываешь что-то столько раз. Помню, что последние корректорские правки я вносила в дико смешную колонку, которую написали наши внештатные авторы Храбрых и Удалых под псевдонимом Лаврентий Захудалых. Колонка называлась «Ноги – всему голова». Там убедительно, с привлечением фольклора, доказывалась важность данной мысли для русского народа. Почему это прошло как тема для молодёжного Приложения, уж не знаю. Сочинение Лаврентия Захудалых главред Сапожников читал с каменным лицом (я чуть сознания не лишилась), а в конце вдруг расхохотался и сказал: «Ефросинья, это гениально. Где там ваши Икс и Игрек, Чук и Гек, как их? Зови, познакомимся».

Помню, я напугала беднягу Ермолаева. Он должен был сдать материал про московских панков – сам попросил. Но панки Ермолаева разочаровали.

– Фрось, я предложил им водки выпить на улице. А они знаешь что? Спросили, есть ли бумажные стаканчики!!! – На лице Петра отразилась боль. – Панки! Стаканчики! Короче, материала не будет…

Я посмотрела на Ермолаева в упор и очень тихо сказала:

– Будет.

Он отшатнулся: «Да чего ты меня так ненавидишь-то?» – и пошёл разоблачать панк-культуру, а заодно создавать мне репутацию жестокого и непреклонного ответсека: из-за одного слова!

Помню, Дагиров расшифровывал интервью Дэна Маккаферти из Nazareth, сам же притом бесконечно насвистывал что-то из Police или лично из Стинга. На очередном Englishman in New York в редакцию вломился Сапожников с веским: «Может, хватит уже?» Дима моментально переключился на Hair of the Dog, а нам потом шёпотом объяснил: «Да я не нарочно же. Сходство поразительное. Помните, в 96-м году Стинг приезжал в Москву? У меня каждый день на работе ощущение, что он так и не уехал…»

Помню, Яна Яцкевич долго ходила за АБВГДЕйкой по факультету и ныла, чтобы ей, как внештатнику, отдали статью «Слегка за 20: чего мы ждём от XXI века» – из тех тем, что придумали чисто для количества, а Сапожников внезапно утвердил. Наныла. Написала (предсказуемо скучно). После чего стала ходить за мной уже по редакции и спорить со всеми правками: моими, Сапожникова, даже великих и ужасных корректоров! Последние сидели в отдельном кабинете и представляли собой компанию пожилых неулыбчивых леди, готовых прожечь дыру в сердцах людей хоть глаголом, хоть междометием. Я, стараясь не дышать слишком громко, относила им распечатки статей, потом получала стопку, исчерченную корректорскими значками (которые пришлось оперативно учить/вспоминать) и в компьютерный файл вносила правки сама. Рядом садилась Яна, глядела в мой монитор и канючила:

– Вообще-то здесь допустимо написание со строчной буквы…

Пришлось посмотреть на Яну как на Ермолаева и сказать: «Недопустимо». Она сглотнула, сморгнула и пошла донимать дизайнера Никона.

Помню, около Никона (его стол был справа от входа) постоянно кто-то тёрся и чего-то требовал. Голубушкина – чтобы Киану Ривз, про которого она написала в связи с выходом первой «Матрицы», «выглядел в вёрстке добрее». Дагиров – чтобы Маккаферти «не так сильно походил на маньяка». Бестужев – чтобы коллаж о «Проблеме 2000» был «менее образным». Никон всех слушал и всё делал по-своему. Отличный был парень, креативный, талантливый и до поры до времени дружелюбный…

Помню, кабинет Сапожникова поначалу всегда стоял открытым, а однажды я подошла с кипой листов и увидела: дверь заперта. Вскоре оттуда вышла Алейник и принялась поправлять перевернувшуюся юбку.

– Ого, – сказала я.

– Да ничего такого, обсуждали мой материал, проверяли кое-что, – залепетала Таська, которая никогда не лепетала и мало чего стеснялась.

– Угу, – продолжила я наш неравномерный диалог. Алейник – между прочим, по настоянию Сапожникова – писала текст «14 порносюжетов, которые невозможно повторить в реальной жизни». Проверяли, значит, сюжет «начальник и подчинённая»…

– Ермолаеву не говори, – попросила Таська по-детски. Я бы обиделась (побегу сейчас докладывать, угу), но на детей не обижаются. Да и официально Таська была свободной женщиной, пусть и прекрасно знала, что Ермолаев жаждет их воссоединения и ради этого, в принципе, всем нам работу и нашёл.

А статья про 14 порносюжетов получилась классная, на неё читатели потом много отзывов прислали. Там Алейник, в частности, уморительно описывала, как мы с ней вызвали сантехника: он пришёл, починил забившийся слив и… всё! Глубокое, тотальное разочарование. Зато сантехника мы вызывали уже не в ДАС, а в съёмную однушку в Сокольниках, куда переехали в октябре. Квартира малюсенькая, от метро далеко, рядом парк, который ночью кажется дремучим лесом, населённым маньяками, адрес сложный (номер дома с дробью и строением). Но – никакой Вали. И батареи шпарят как бешеные, можно дома ходить в майке и босиком. А вместо полного адреса мы говорили гостям так: «Улица Охотничья, кирпичный четырёхэтажный дом с трубой». Нам казалось очень уютным, что он один такой – с трубой…

Ну да ладно, вернёмся в 12 ноября 99-го, в редакцию Приложения.

Мы сдавали первый номер. Физически на финальном этапе для этого нужны уже были только я и дизайнер Никон. Но все наши друзья-коллеги не сговариваясь остались тем вечером на работе. Сидели тихо, насколько возможно, и ждали, когда я внесу последние правки в колонку «Ноги – всему голова».

Я подняла голову, чтобы подвигать уставшими глазами и навести резкость. Оглядела редакцию. Вот стол Никона: он что-то там довёрстывает до красивости, периодически почёсывая чёрную бороду и покусывая косу. Рядом на стульях расположились Храбрых и Удалых (Икс и Игрек, Чук и Гек). Им ночью ехать в Питер. Поймав мой взгляд, они вытягивают шеи, как два мультяшных бурундучка.

– Всё? – спрашивает Храбрых.

– А то мы спешим на поезд, – уточняет Удалых отчего-то тонким голосом.

«Чип и Дейл спешат на помощь, Чук и Гек спешат на поезд», – думаю я. А отвечаю коротко и безжалостно: «Нет, не всё».

Столы, кроме того, что у Никона, стоят в комнате попарно. Две пары – у окон (откуда не так уж дует, если сравнивать с ДАСом), одна – у стены. Я сижу к стене спиной, передо мной за почти пустым столом сладко спит Ермолаев. Спит, но друзей не бросает. У ближайшего ко мне окна – столы Дагирова и Голубушкиной. Оба погружены в работу: сочиняют тексты для следующего номера, чтобы времени не терять. Они давно не ругались по поводу замужа и детей – некогда. У дальнего окна Бестужев и Алейник, явно закипая, беседуют с Яной Яцкевич.

– Вообще-то двадцать первый век наступает в 2001 году, – доносится до меня Янин голос. Эту тему она поднимает уже в 2001-й раз.

Я возвращаюсь к своим правкам. Вношу последнюю. Перечитываю текст заново, шевеля губами. Сохраняю и закрываю файл.

Вот и всё. Мы сдали первый номер! Все шестнадцать полос готовы к печати.

И тут, хотя на дворе давно ноябрь, в редакцию врывается вполне весенний ветер. Самое обычное помещение с семью столами, семью компьютерами, двумя шкафами и одной рогатой вешалкой затапливает яркая, почти осязаемая, пахнущая свежестью и типографской краской радость законченной работы.

Позже я выпущу ещё около трёхсот номеров разных изданий. Иногда не по шестнадцать полос, а по шестьсот. И каждый раз, дочитав последний текст, буду слышать в сердце знакомое лёгонькое «треньк». Но та, первая сдача и та, первая радость неповторимы и незабываемы.

Знаю, большинство журналистов, работающих в бумажной прессе, считают особенным момент, когда газету и журнал уже можно взять в руки. Ждут сигнального экземпляра, листают, реагируют как на чудо. У меня иначе – я люблю видеть на сервере столбики покрашенных в определённый цвет файлов. Распечатанный план номера с полностью зачёркнутыми «окошками» тоже люблю.

И наконец, очень ценю возможность сказать всем заинтересованным лицам одно важное слово:

– Сдали!