На немалом расстоянии вокруг своего опорного пункта жители Канудуса разрушали фазенды, разоряли деревни, завоевывали города! Толпа молодчиков ворвалась в Бон-Конселью, предварительно его осадив, разогнала местные власти, начиная с судьи, и между делом долго пытала писаря: тот лихорадочно отбивался, лишь бы не дать улюлюкающей толпе в насмешку выбрить себе на голове тонзуру и принудить его выполнять священные обязанности викария[168].

Погромщики возвращались в поселение, нагруженные добычей, и никто не требовал от них отчета в их противоправных действиях.

Свидетели из числа жителей сертанов сообщают, что причины этих вылазок были разными. Некоторые состоятельные члены паствы питали политические амбиции. Надвигался предвыборный период. Следуя примеру тысяч своих товарищей со всей страны, великие завоеватели урн вооружились фантазией о всеобщем избирательном праве[169] и размахивали ею, как палицей Геркулеса, агитируя за Консельейру.

Так Канудус на некоторое время стал штаб-квартирой преторианской гвардии молодчиков из сертанов, устраивавших вылазки, целью которых было укрепление дубиной и пистолетом народного суверенитета, что выражался в триумфальной тупости местного князька; в наплевательстве по отношению к государственным актам; в устройстве предусмотренных законом периодических беспорядков, называемых «выборами» – этот эвфемизм есть самое смелое изобретение нашего языка. Наша цивилизация напрокат, как всегда, поставила себе на службу бандитизм из сертанов.

Эти вылазки были полезным уроком, учениями, необходимой подготовкой к более жестокой схватке. Так, должно быть, понимал их Консельейру, не препятствуя им. Однако на территории общины он требовал строжайшего порядка – используем это слово за неимением термина, более соответствующего дисциплинированному хаосу. Здесь находились безвредные (ибо беспомощные) люди, составлявшие лучшую часть его паствы: женщины, дети, потерявшие силы старики, ни к чему не пригодные больные. Их начальник, их святой покровитель позволял им паразитировать на своей благости, и они двадцать с лишним лет тому назад уже возносили ему гимны:

Эти куплеты, не забытые и по сей день, напоминали несчастным о первых днях христианства и лелеяли их тщеславие возможностью вести великое сражение рядом со святым чудотворцем.

Сам же чудотворец действительно отворял для нищих амбары, полные милостыни и плодов всеобщего труда. Он понимал, что именно на такой как будто бесполезной массе держится вся мощь общины. Из этого круга выходили избранные, счастливые тем, что носят на плечах грязные лохмотья и позорные балахоны в знак покаяния, которое было всей их жизнью; блаженные, ибо их спотыкающаяся поступь, замедленная костылями и неподвижностью суставов, почиталась ими самым стремительным продвижением к вечному счастью.