На этом пути их ждала последняя епитимья – строительство храма.

Старой часовни уже было мало – слишком она была маленькой и хрупкой, недостаточно выделялась на фоне величественных холмов. Ее скромный вид слишком явно отражал чистоту древней веры.

Вместо нее община нуждалась в монструозной цитадели, которая бы выразила в архитектуре характер воинственной секты.

Так началось строительство новой церкви. Еще перед рассветом, пока одни занимались посевами и огородами, другие выводили овец на пастбище, третьи отправлялись «наполнять мешки» в соседние города, а четвертые шли стеречь поселение на его рубежах, жестоко расправляясь с непрошеными гостями, остальное население в поте лица своего трудилось ради святого дела.

Новый храм возводился напротив старого, на другой оконечности площади. Он был прямоуголен, широк и тяжел. Толстые несущие стены напоминали крепостные стены. Это сходство сохранялось в течение довольно долгого времени, пока наконец над сооружением не вознеслись, наподобие грубой и несовершенной готики, две высокие башни, что преобразило его облик.

Удивительный собор жагунсу обладал тем молчаливым красноречием архитектуры, о котором говорит Боссюэ*…

Так и должно было быть. Крепкий, внушительный и брутальный собор должен был возникнуть из крайней человеческой немощи, силою истощенных старческих мышц, слабых рук женщин и детей. Ему суждено было стать святилищем и пещерой, крепостью и храмом, сочетая под своим сводом, вскоре наполнившимся гулом песнопений и выстрелов, высшее благочестие и высший гнев…

Так задумал сам Консельейру. Новый храм был венцом его карьеры архитектора. Это он воздвиг обращенный на восток удивительный фасад, не соответствовавший никаким пропорциям, не соблюдавший никаких правил, являвший собою смешение стилей, маскарад грубых фризов и вычурных волют, безумный клубок неверных линий, нагромождение ужасающих стрельчатых арок, усеянный бойницами, напоминающий макушку подземного сооружения – как будто архитектор пытался в камне увековечить блуждания своего собственного больного разума.

Храм был его шедевром. Здесь, на высоких помостах и непрочных мостках, он проводил дни напролет. Люди, сновавшие внизу со строительными материалами, нередко приходили в ужас, наблюдая, как он медленно и уверенно, без единого содрогания на неподвижном забронзовевшем лице, ступает по гнущимся доскам, как блуждающая кариатида по фасаду чудовищного здания.

Нехватки рабочих рук не было. В общину посреди пустыни постоянно стекались новые силы. Добрая половина населения Тукану и Итапикуру переместилась сюда. Подкрепление шло потоком из Алагоиньяса, Фейра-ди-Сантаны и Санта-Лузии. Жеремоабу, Бон-Конселью и Симон-Диас поставляли скот.

Вновь пришедших не пугала перспектива тяжелых трудов – они полагали это обязательным испытанием нерушимой веры.