Может быть, так и было, а может быть, и нет; так или иначе, в 1870 году правосудие настигло его, когда он уже вступил в последнюю фазу своего духовного развития и погрузился в сон, от которого никогда не проснется. Аскет всем своим видом являл последствия пятнадцати лет возложенного им самим на себя наказания, со всею полнотой восприняв мученичество, которое так проповедуют отцы церкви. Он пережил смертельный голод, жажду, тяготы жизни, ужасные тревоги и глубокую нищету. Нет страдания, которое бы он не познал. Складки сухой кожи были рваным панцирем на мертвой плоти. Болью он спасался от боли, терзая и умерщвляя плоть острыми веригами и жесткими одеждами, стирая ее до крови об острые камни, иссушая в печи засух, морозя ночными холодами, усыпляя на кратких привалах на колючем ложе каатинги…

Много раз он оказывался на краю смерти из-за затянувшегося поста, а его аскетизму подивился бы Тертуллиан*, мрачный пропагандист медленного уничтожения материи, «избавления от крови – тяжелого груза, тянущего к земле душу, что торопится отлететь»…[148]

Человеку, вся жизнь которого была чередой горестей, тюремное заключение навредить не могло. Он равнодушно отнесся к приговору и запретил своим последователям защищать себя. Он сдался властям. Его отвезли в столицу Баии. Там всех поразили его странная физиономия: мертвое лицо, похожее на маску, лишенное взгляда и тени улыбки; запавшие веки, как будто провалившиеся в глубокие глазницы; и удивительное облачение; и его внушающий отвращение вид – вылитый покойник, выбравшийся из гроба, в длинном одеянии, похожем на черный саван; и спадавшие на плечи пыльные волосы; и жесткая неухоженная борода до пояса.

Пока его вели по улицам, его последователи кричали, обращаясь к нему, а испуганные верующие и боязливые женщины-богомолки шептали молитвы и безудержно крестились.

Ошеломленные судьи обвиняли его в старых преступлениях, совершенных в родных краях. Он выдержал допрос и выслушал обвинения, не проронив ни слова, как мраморный истукан.

Впоследствии стало известно, что доставившие его стражи по дороге трусливо избили пленника. Он ни словом не обмолвился об этом, пребывая всё время в состоянии стоического спокойного равнодушия.

Только раз он заговорил: в день отправки в Сеара он попросил у властей – и от него такого можно было ожидать! – избавить его от всеобщего любопытства. Только это ему мешало.

По прибытии в родные места было установлено отсутствие состава преступления, и пленник был освобожден. В том же году он воссоединился со своими учениками в Баии – они всё это время его ждали.

Его возвращение – которое, как утверждают, он предсказал в момент ареста с точностью до дня – было воспринято как чудо. Влияние пастыря утроилось.

Он вновь стал ходить по сертанам Кураса́, сделав своей базой (1877) Шоррошо́, местечко на несколько сот жителей; местная ярмарка являлась центром притяжения обитателей этой части бассейна реки Сан-Франсиску. Еще сохранилась изящная часовня, у которой он ночевал. Но еще более знаменито небольшое деревце, растущее у входа в поселок, которое некогда было предметом всеобщего поклонения. Его тень давала отдых путнику; то было священное древо. Люди верили, что его тень лечит болезни, а его листья считались панацеей.

Народ уже затевал великие чудеса, о которых наш несчастный герой, наверное, и не подозревал…

С 1877 по 1887 год он блуждает по сертанам во всех направлениях, а в 1887 году доходит даже до прибрежного городка Вила-ду-Ко́нди.

Во всей округе, пожалуй, не было города и поселка, куда бы не заходил проповедник. Алагоиньяс, Иньямбупи, Бон-Конселью, Жеремоабу, Кумби, Мукамбу, Масакара, Помбал, Монти-Санту, Тука́ну и другие принимали его с процессией сподвижников. И везде они оставляли следы своего пребывания: тут вокруг разрушенного кладбища появилась ограда, там возникла восстановленная церковь или новая изящная часовня.

Явление Консельейру в окружении молчаливой паствы, держащей в руках изображения святых, кресты и церковные знамена, являло собою торжественное и впечатляющее зрелище. Люди оставляли свои дела, бросали инструменты и огороды; толпа стекалась на улицы, где уже царило ярмарочное оживление; и на несколько дней нищий бродячий аскет брал всю власть в свои руки.

На площади устанавливали украшенные листьями помосты, где по вечерам пели молитвы; а когда певцам уже не хватало места, рядом с ярмарочным шатром, по центру площади, сооружалась сцена, с которой пророк мог нести свое слово во все пределы, поучая верующих.