Без ненужного медицинского вмешательства антрополог увидел бы в нем нормального человека, логически соответствующего определенному типу человеческой психики на отдаленном этапе развития. В том, что врач счел бы явным случаем систематического бреда в состоянии мании преследования или величия, антрополог усмотрел бы несочетаемость с высшими требованиями цивилизации – вопиющий анахронизм, возрождение устаревших психических свойств. Наиболее типичные черты его странного мистицизма, для нас совершенно естественного, уже были в нашу эру свойственны простонародной религии. Дело даже не во влиянии низших рас: мы рассмотрели такие проявления выше на примере тревожного периода португальской истории[135].

Эти черты можно экстраполировать на более широкий масштаб. Достаточно вернуться во времена зарождения христианской церкви, когда повсеместный гностицизм* являл собою обязательный переходный этап между язычеством и христианством, – в последние дни римского мира, когда, еще до нашествия варваров, западнолатинская литература внезапно пришла в упадок, а на ее место пришли софисты и изощренные в силлогизмах византийские мыслители.

Действительно, фригийские монтанисты, отрицающие стыд адамиты, змеепоклонники-офиты, манихеи, разрывающиеся между молодым христианством и древним буддизмом, последователи Маркиона, воздержники-энкратиты, умерщвлявшие плоть, все эти секты[136], из которых состояла зарождающаяся христианская религия, с их истерическими предводителями и преувеличенными до крайности толкованиями, сегодня были бы сочтены вопиющим безумием. А ведь они были нормальными. Они вполне соответствовали всем течениям того времени, когда Александр Пафлагонец баламутил Рим при императоре-философе Марке Аврелии с его фантастическими процессиями, мистериями и щедрыми жертвоприношениями, во время которых живых львов бросали в Дунай[137]…

История повторяется.

Антониу Консельейру был неотесанным гностиком. Рассмотрим внимательнее эти сходства.