Естественно, что из этих глубоких пластов сознания поднялась удивительная антиклиналь* по имени Антониу Консельейру.

Это не просто метафора.

Как геолог, который воссоздает облик ныне не существующей горы, изучая профиль наклона и направление излома пластов старых формаций, так и историк не может оценить величие этого человека, который сам по себе был никем, без психологической оценки создавшего его общества. Рассматриваемый отдельно, он теряется в толпе обыкновенных невротиков, пораженных различными видами прогрессирующего психоза. Но в контексте среды он представляет собой изумительный феномен. Он и свидетельство уже имеющейся предрасположенности к патологии, и концентрированная сущность таких отклонений. Отдельные этапы его жизни, быть может, не являются фазами развития серьезного расстройства, но совершенно точно предопределяют превалирующие черты тяжелейшего общественного недуга. Поэтому несчастный, которому нужно было внимание врачей, под влиянием какой-то непреодолимой силы пошел на столкновение с цивилизацией, чтобы войти в историю, а мог бы просто попасть в дом для душевнобольных. Для историка он не просто неуравновешенная личность. Он возник в итоге слияния различных свойств – смутных, нечетких, едва различимых, пока они рассеяны в толпе, но энергичных и определенных, когда они являют себя в одном человеке.

Его свирепый, необыкновенный мистицизм вобрал в себя все наивные верования – от варварского фетишизма до католических извращений, все свойственные низшим расам импульсивные склонности, ничем не стесняемые в сертане. Он был одновременно активным и пассивным участником породивших его волнений и беспорядков. Его впечатлительная натура впитывала в себя окружающие верования – поначалу пребывая в болезненной пассивности мучимого постоянными невзгодами духа, – и эти верования, пройдя через его бредящий разум, с удвоенной силой обратились на ту среду, из которой сами произошли.

В этом феномене сложно разделить личные склонности и общественные тенденции: жизнь человека – это краткая глава жизни общества, в котором он живет… Изучить первую – значит быстро ознакомиться с содержанием второй; изучить их вместе – значит наблюдать взаимные влияния во всей их полноте.

Если смотреть на него с такой точки зрения, перед нами предстанет лжеапостол, которого избыточный субъективизм подтолкнул к восстанию против естественного порядка вещей: такова формула бреда. Он не был непонят. Толпа провозгласила его истинным выразителем своих самых дерзких устремлений. Поэтому он не пошел дальше по пути безумия, не потерял рассудок. Сама среда подхватила кривую линию его жизни, стремящуюся к своему минимуму, к полному затмению разума; она выровняла ее, заставив привести в нерушимую закономерность самые преувеличенные идеи, внести порядок в хаос, связать все поступки строгой логикой, а страсти – редкой в таких случаях жесткой дисциплиной. И поэтому аскет, исходивший вдоль и поперек весь волнующийся сертан, своим видом, словами и жестами выражал спокойствие, величие и поистине апостольское смирение.

Его тяжкую болезнь можно классифицировать только как паранойю, согласно критериям Танци* и Ривы*.

В его безумных проповедях постоянно слышалась, согласно одному меткому определению, этническая нота. Он был редким свидетельством атавизма.

Болезненная конституция, в силу которой он прихотливо трактовал объективные условия и из-за которой его связи с внешним миром оказались весьма искажены, в конечном итоге являлась возвратом к этапу психического развития предков нашего рода.