Эти пережитки прошлого оказались – уже на нашей почве – созвучными особенностям местной среды, что определило особую психологию.

Человек сертана, как мы отмечали, в большей степени, чем кто-либо другой, подвержен немедленному действию земли. Он – переменная, определяемая волею стихий. Осознание собственной слабости перед природой усиливает постоянную тягу к чудесному, ощущение себя безвольным подопечным некоего божества. В более пригодных для жизни краях потребность в сверхъестественном покровителе не была бы столь сильна. Однако здесь личные склонности как будто увязываются с превратностями внешней среды, а из этого переплетения рождается фаталистическое безразличие к будущему вкупе с религиозной экзальтацией – в полном соответствии с описанным нами контрастом между импульсивным возбуждением и крайней апатией в повседневной деятельности. Учение миссионеров не могло не смешаться у жителей сертанов с ведущими идеями того времени. Поэтому несовершенное сознание местного населения в момент оживления активности – подобно старинной рукописи, начертанной поверх уже исписанного ранее пергамена, – проявляет на прекрасных идеалах непонятого католицизма все характерные черты низшей стадии развития.

Ведь и в спокойное время их религия имеет неопределенные, разнообразные черты. Подобно тому как чернокожие хауса переделали ритуал йоруба под католическую литургию и в столице Баии отправляют церковные таинства согласно порядку, установленному для своих фетишей[127], точно так же и жители сертанов, несчастные наследники вековых грехов, с мессы отправляются на дикие пиры африканских кандомбле* или индейских порасе́*. Нечего удивляться, стало быть, что в этой неопределенной религиозности возникают удивительные противоречия.

Умилителен вид семьи из сертанов, которая поздним вечером перед простым алтарем или образком святого молится в тусклом свете масляных ламп за души покойных или просит облегчения земных тягостей.

Культ мертвых впечатляет. Их хоронят в отдалении от поселений, на краю дороги, чтобы о них не забыли, чтобы о них всегда помолился идущий путник и оставил на перекладине креста цветок, ветку – мимолетное воспоминание, которое тем не менее всегда будет повторяться и возобновляться. И пастух, молнией несущийся на своем коне, непременно осадит его перед скромным крестом, воздвигнутым среди камней; сняв шляпу, он медленно проедет перед ним и помолится за спасение души человека, которого никогда не видел и который, быть может, был ему врагом.

Земля – несносная ссылка, мертвые всегда блаженны.

Смерть ребенка – праздничный день. В хижине бедных родителей царят вперемешку слезы и радость; звенят гитары; топает шумная самба; отовсюду слышны крики состязающихся певцов; а на фоне всего этого ангелочек с венчиком из цветов застыл между двумя свечками из воска карнаубы, своею улыбой отражая высшее блаженство возвращения на небо, к вечному счастью. К нему единственному стремятся эти наивные и примитивные души.

Однако в этой любопытнейшей религиозности есть и отвратительные черты, которые пятнают ее ужасными извращениями.