Тогда житель сертанов преображается. Это уже не закоренелый лентяй и не импульсивный храбрец, которому дай только на коне поскакать. Он возвышается духом над своим незавидным положением. Упрямый фаталист, он с непоколебимостью сильного человека встречает неумолимое лицом к лицу и отвечает действием. Героизм в сертанах связан с ужасными трагедиями, которые и пересказать нельзя, с борьбой, которую никто еще не описал, – с восстанием земли против человека. Сначала он молится, вперив очи в небо. Вера – его первое прибежище. Схватив в охапку статуи святых чудотворцев, подняв кресты, водрузив на плечи резные изображения и размахивая хоругвями, целые семьи ходят по округе – не только сильные и здоровые, но и дряхлые старики, и хромые больные, – взвалив на плечи и голову дорожную ношу, перенося святых из одного места в другое. Целыми днями над тропами, по которым движутся эти медленные искупительные шествия, несется монотонная, грустная литания. А долгие ночи озарены яркими покаянными свечами… Но небеса свирепо ясны; солнце бьет своим бичом землю, застывшую в ужасном спазме засухи. Житель сертанов смотрит на испуганное потомство, с грустью созерцает истощенных быков, толпою собравшихся на дне ипуэйры или стоящих вдалеке и тоскливо «вынюхивающих воду»… Но он не теряет веры и продолжает полагаться на Провидение, как бы оно ни было жестоко; с привычной молитвой на устах приступает он к делу. Острой мотыгой он вгрызается в землю в поисках воды, сбежавшей с поверхности к глубоким слоям почвы. Иногда он находит ее; иногда после тяжелых трудов натыкается на каменную плиту, что отнимает всю надежду; но чаще всего бывает так, что перед ним возникает тонкая струя подземной влаги, чтобы через два дня испариться или быть впитанной почвой. А он упрямо вгрызается в землю всё глубже и глубже, стремясь достать беглое сокровище. Наконец, как восставший мертвец, он вылезает из вновь созданной пещеры. Но поскольку уникальная выносливость позволяет ему несколько дней кряду обходиться несколькими горстями пасоки*, он не падает духом.

Вокруг него – скупые кладовые каатинги. Грех не воспользоваться этими запасами. Он режет на кусочки утоляющие жажду мандакуру, срезает зеленые ветви жуазейру, чтобы исхудавшие быки могли утолить голод; рубит оурикури, очищает ствол и варит его сердцевину, из которой делает малопитательный хлеб бро, которым можно набивать живот и заморить голод; добывает пальмовые орешки; вырывает вздутые корни момбина[114], чтобы дети не страдали от жажды, – сам он будет пить вяжущий сок побегов мохнатого цереуса шики-шики, от которого хрипнет или пропадает голос; и, сильный и нежный, неустанно занимается многими другими трудами, чтобы защититься самому и передать свою нечеловеческую энергию напуганному потомству и вверенному стаду.

Однако усилия его уходят втуне.

Не только пустыней природа борется с человеком. Стремительные кариамы и яркие жанда́йя уже покинули ее: одни ушли на другие плоскогорья, вторые полетели в сторону побережья; остались враждебные или вредоносные создания. Тяготы засушливой жизни усугубляют мириады летучих мышей, что вгрызаются в хребты и уничтожают скот[115]. Шуршат в обожженной траве погремушки бессчетных гремучих змей, число которых прибывает с жарой.

А по ночам воровка-пума кружится вокруг бедного лагеря, высматривая себе теленочка или молодого бычка. Вот еще один враг, которому нужно противостоять. Житель сертанов прогоняет ее, бегая вокруг лагеря с факелом. А если пума не уходит, он нападает. Но без огнестрельного оружия, потому что стоит промахнуться или не убить зверя первой пулей, и «пума перепрыгнет дымок от выстрела», а тогда ее уже не победить. К тому же драка с пумой врукопашную лучше смотрится. Вооружившись рогаткой и ножом, пастух дразнит зверя, вызывает на бой, провоцирует его на прыжок, чтобы мгновенно поразить хищника в воздухе.

Однако такие подвиги возможны не всегда. К прочим несчастьям жителя сертана добавляется еще одно – гемералопия. Эта ложная слепота парадоксально связана со светом: ее вызывают ясные и жаркие дни, блистающее небо, живое марево раскаленного воздуха над голою землей. Она – побочный эффект напряженного зрения[116]. Стоит солнцу скрыться на закате, и человек слепнет и уже не видит ничего. Ночь обволакивает его раньше, чем землю. Но наутро зрение возрождается вновь, и уже различимы первые лучи с востока; вечером взоры снова померкнут.

Вместе со зрением возрождаются и силы. Житель сертанов еще не считает себя побежденным. Есть еще что есть и что пить: сердцевина пальмы, стебли диких бромелий. Он обманывает голод этими дикарскими «деликатесами».

Теперь он ходит пешком: на коня уже и смотреть больно, а на пастбища и подавно. Фазенда пришла в упадок, от быков осталась лишь тень, они вообще непонятно, как еще живы. Вот они лежат под мертвыми деревьями, едва умея взвалить худое тело на иссохшие ноги, чтобы идти неверным, медленным шагом; вот быки, павшие несколько дней назад, от которых отказываются даже грифы: клюв не пробивает загрубевшей кожи; грустные быки кружатся вокруг места, где был их любимый водопой; но что хуже всего, что сильнее всего ранит сердце пастуха – те быки, в которых еще остались какие-то силы, сами идут к нему и доверчиво окружают его, испуская печальное протяжное мычание, что похоже на плач.

А в округе уже ни одного цереуса не осталось, ни одной зеленой ветви жуазейру…

Но недалеко растут непроходимые заросли разрезной бромелии – макамбиры. Она сослужит службу. Пастух поджигает их, стряхивая с огнива искру на высохшие листья, чтобы сжечь шипы. А когда клубы дыма рассеиваются в прозрачном воздухе, к кустам приближается торжественная процессия голодных быков – они идут на свое последнее пастбище.

Но вот не осталось больше ничего, а дождей и за горами не видно. Кора маризейру* не покрывается росой, что было бы их предвестником. Северо-восточный ветер упрямо мчится по холмам, с жутким воем проносится по каатингам; а солнце всё маячит в ясном небе, разливая по земле жаркий зной. Жизнь становится невыносимой, и житель сертанов сдается.

Однажды мимо его дома проходит первая группа «перелетников». Он изумленно провожает ее взглядом: бедные люди, исчезающие в облаке дыма за изгибом дороги… На следующий день уходит новая группа. А потом еще и еще. И сертан обезлюдел.

Больше терпеть невыносимо. Он присоединяется к одной из групп, что покидают усеянные костями родные места, и следует с нею по тяжелому пути к побережью, к далеким горам, туда, где его не убьет то, что дарит жизнь.

Он дошел: он спасен.

Проходят месяцы. Жара окончена. Человек возвращается домой. Он тосковал по сертану. Он счастлив, радостен и полон сил, он поет; он забыл о всех невзгодах, он снова будет ловить всё те же мимолетные часы радости, впадать во всё те же долгие часы отупения и проживать всё те же долгие дни лишений.