На севере этого нет. В отличие от владельцев скотоводческих хозяйств на юге Бразилии, собственники фазенд в сертанах живут на побережье, далеко от своих владений, а некоторые туда даже не наведываются. Они впадают в старинный исторический грех, полученный ими в наследство. Подобно богатым владельцам сесмарий в колониальное время, они паразитируют на доходах со своих земель. Пастухи для них подневольные работники, находящиеся чуть ли не в кабале.

Договор дает им право на некоторую долю от результата своих трудов – и они оседают на этой земле, чтобы в безвестности рождаться, жить и умирать, не выходя за ее пределы, затерянные среди узких тропок и мокамбу, и чтобы всю жизнь верно пасти чужие стада.

Тот, кому на самом деле принадлежат эти стада, знает беспримерную верность своих пастухов. Он сюда не заезжает, не устраивает проверок; в лучшем случае он знает их по именам.

Итак, облачившись в свой традиционный кожаный панцирь, жители сертанов возводят себе наскоро поблизости у импровизированных водоемов хижины из палок, лиан и глины – будто разбивают палатку – и, не заботясь дальше о быте, добровольно погружают себя в неволю, которой даже не осознают.

Первое, что они делают, – постигают необходимые азы того искусства, в котором они искушены, а именно изучают клейма своего хозяйства и хозяйств по соседству. Клеймами они называют отметки всевозможных видов: буквы, рисунки, вензеля, нанесенные раскаленным железом на бока животного, а также зарубки на ушах. Клейменого быка не потеряешь. Он может проломить ограду и заплутать, но на нем всегда остается знак принадлежности к его изначальному пастбищу[100]. Местным пастухам мало знать свои клейма, они знают и соседские. У некоторых память настолько сильна, что они умеют перечислить не только весь свой скот поголовно и поименно, но и соседский, не забыв упомянуть о родословной и о возрасте. Поэтому, обнаружив на своих пастбищах чужого бычка, они поспешат вернуть его владельцу, если, конечно, опознают клеймо. А если не опознают, то заблудшее животное останется у них; но его не поведут на ежегодную ярмарку и не будут утруждать его работой. Чужой бык спокойно умрет от старости.

Если к стаду прибилась стельная корова, то и теленка житель сертана заклеймит той же неизвестной меткой, которая будет им воспроизведена с поразительной точностью. Такое же клеймо будет проставлено и на всём дальнейшем потомстве этой коровы. Только из каждых таких четырех телят он оставит одного себе: это его доля. Он заключает с незнакомым хозяином такое же неписаное и негласное соглашение, в котором находится со своим. Выполнять то и другое он будет строго, и не нужны никакие судьи и свидетели.

Проходит много лет, и клеймо распознано – и тогда счастливый владелец получает не одну потерявшуюся корову, о которой давно успел забыть, но почти всё ее потомство.

Звучит как сказка, но в сертанах всё так и делается.

Это, несомненно, свидетельствует о кристальной честности этих простаков. Крупные землевладельцы и скотоводы о ней осведомлены, и все они ведут себя с пастухами в соответствии с таким негласным договором. Они условились, что платою за работу будет четверть произведенного, – и знают, что пастух не покусится на большее.

Расчет производится в конце зимы; в нем, как правило, самая заинтересованная сторона не участвует, полагая свое присутствие ненужной формальностью. Пастух скрупулезно отделяет от множества новых голов для передачи владельцу (ставя на них клеймо фазенды) несколько – четверть – для себя. На них он ставит свое собственное клеймо; теперь он волен оставить их или продать. Для хозяина он передает подробную опись[101] и тщательный, не упускающий ни одной мелочи, отчет о делах на фазенде; после этого возвращается к непрерывным трудам.

Труды эти утомительные и самые примитивные. Скотоводство на севере не поставлено на поток[102], а ведется дедовским способом. Скот живет и размножается как хочет. В июне его клеймят, и молодые волы уходят в каатингу вместе с остальным стадом. Там стадо прорежают частые эпидемии, особенно «хромучка» и «грустная болезнь»[103]. Бороться с ними пастухи даже не пытаются, а сводят свою деятельность лишь к ска́чкам по тем тропам, что выбило копытами стадо. Если же за коров с быками взялись мухи, оставляющие личинки в теле животных, то житель сертана бросает ртуть и прибегает к сильнейшему средству – молитве. Не нужно даже видеть больное животное: пастух встает лицом в его направлении и молится, рисуя на земле загадочные знаки. Иногда лечение бывает даже более мистическим – всего лишь прикоснуться к следу.

В таком бесплодном волнении проходят дни. Лишь изредка в однообразной жизни случаются происшествия с оттенком радости и веселья.

Среди местных жителей царит безусловная солидарность. Если у пастуха сбежал бык, он тут же схватится за правило[104], вскочит на коня и помчится по дорогам, вырезанным в каатинге. Но если вернуть беглеца не выходит, он «просит подмоги» – характерное выражение в среде этой сельской кавалерии, – и вот уже десять, двадцать быстрых и шумных друзей скачут через ручьи и проносятся сквозь каатинги, пока несчастный не утомится от бега по пересеченной местности или пока его, бедного, не схватят за рога могучие руки и не повалят на землю.