Южанин-гаушу, увидя его в такой момент, исполнился бы сожаления.

Северянин-вакейру* – его противоположность. Осанкой, движениями, манерой речи и образом жизни разнятся они совершенно. Первый – сын бескрайних равнин, привыкший к привольным пампасам и ласковой природе, несомненно, имеет более статный и привлекательный вид. Ему не приходится бороться за жизнь с таким остервенением, как в сертанах; ему незнакомы ужасы засухи и жестокие сражения с иссушенной, пустой землей; его не тревожат повторяющиеся сцены разрушения и бедности, безотрадные картины изжаренной земли, полной нищеты, опаленной неумолимым солнцем экватора; его не терзают в счастливые минуты отдыха заботы о будущем, которое всегда несет в себе угрозу, и это делает счастье мимолетным. Он просыпается, чтобы любить окружающую его прекрасную природу, и идет по жизни легко, радостно, смело, открыто и беззаботно; труды его – развлечение: он мчится наперегонки, пересекая зеленые пастбища, пока на его плечах развевается по ветру ярким вымпелом неизменное пончо.

Его облачение, даже пастушеские одежды, – праздничный наряд. Широкие штаны, подвернутые, чтобы легче было мчаться собранным галопом или выделывать бешеные скачки́, не зацепляются за колючие шипы каатинги. Никогда коварные изгибы ветвей не сдернут с него нарядное пончо. Вот он скачет на еще диковатом, почти не объезженном жеребце, блеща своими сапогами с серебряными шпорами; на шее у него пурпурный шелковый платок; на голове – шляпа с огромными мягкими полями; широкий пояс-гуайяка надежно удерживает пистолет и нож – вот он, сильный, молодой победитель. Его конь, обязательный спутник этой несколько романической жизни, почти предмет роскоши: взгляните на искусно сделанную сложную упряжь. Гаушу в лохмотьях на богато убранном коне выглядит так, как надо. Он может без стеснения показаться на сельском празднике.