Но нашего пастуха-вакейру воспитали другие условия, он рос в ритме редко нарушаемой смены счастливых и страшных годин, тучности и худобы, и над головою его всегда вечной угрозой стояло солнце, неся с собою, по мере смены времен года, периоды разрушения и несчастья.

Его юность прошла под знаком череды катастроф. Он стал мужчиной, почти не успев побыть ребенком: страшное пугало засухи отравляло беспечную пору детства. Он рано познал тяготы жизни. Он до самого конца приговорен к такому существованию. Его судьба – война без перемирий, война, требующая полной самоотдачи.

Он стал сильным, ловким, смиренным и изощренным. С раннего возраста он посвятил себя борьбе.

Его облик на первый взгляд отдаленно напоминает древнего воина, отдыхающего после битвы. Одежды его – броня. На нем рубашка из дубленой бычьей кожи, поверх нее такой же кожаный жилет; а на ногах штаны из того же материала, узкие, сшитые точно по ноге, идущие до паха, а на коленях имеющие прочные нашивки; ступни и ладони защищены накладками из бычьей шкуры и кожаными перчатками. Так в наши времена мог бы выглядеть средневековый воитель.

Однако эта красно-бурая, как бронза, броня не блестит на солнце. Она тускла и покрыта пылью, вызывая в воображении того, кто сражался, но не одержал победу…

Седло себе вакейру делал сам. Оно напоминает седло гаушу, только короткое и вогнутое; нет никаких изысков и украшений. Лишь попона из прочной козлиной шкуры прикрывает круп коня, подперсье защищает грудь и наколенники берегут суставы.

Такая экипировка человека и коня обусловлена характером местности. Будь они одеты по-другому, им не под силу было бы продраться через каатинги и груды камней.

Нет ничего более монотонного и некрасивого, чем это одноцветное одеяние, для которого, кроме красно-бурой дубленой кожи, не имеется иных вариантов и оттенков. Лишь время от времени, во время редких гуляний, когда под бойкую гитару люди забывают о заботах, появляется новый наряд – нарядная накидка из шкуры лесного кота или пумы пятнистой стороной наружу, яркая алая бромелия на верхушке кожаной шляпы.

Такое бывает редко и длится недолго.

Потеха заканчивается, и от жителя сертана уходит его беспечный разгул – а ведь как он лихо отплясывал, когда стук его башмаков бывал заглушен звоном шпор и ударами бубнов, которым вторил плач гитар! – и вот он снова принимает привычную позу и сидит корявый, скрюченный и угловатый, в странном проявлении крайнего нервного истощения и усталости.

А ведь этот постоянный контраст между крайними проявлениями силы и ловкости и длительными периодами апатии легко объясним.

Житель сертана – образец того, как физическое влияние среды перешло в моральное измерение. Он привык к невзгодам; он рано научился быстро узнавать их и тут же на них реагировать.

Его жизнь – это засады, внезапные вызовы необъяснимой природы, не дающие ни минуты отдыха. Он – вечно усталый и истощенный, вечно смелый и сильный боец; он всегда готов к битве, из которой не выйдет победителем, но и проигравшим тоже; от крайней расслабленности он мигом переходит к крайнему оживлению; из удобного гамака он резво прыгает в жесткое седло и молнией мчится по узким тропинкам вслед за заблудшим стадом. В этом непостоянном облике отражается сама окружающая природа, пассивно наблюдающая за игрою стихий и резко, без видимого перехода, меняющаяся из одного состояния в другое, из благодатного цветения в смертельно раскаленную беспощадными небесами пустыню.

Он, как она, непостоянен. Это естественно. Жить – это значит приспосабливаться. Природа вытесала его по своему подобию – варварским, стремительным, резким…