И, быстро вернувшись в траншеи, бегом бросившись в укрытия, спрятавшись за любыми преградами, осторожно прижавшись к защищающим от выстрелов крутым берегам реки, дрожа от страха, глотая горькое разочарование, удивительным образом опозорившись на пороге неминуемой победы, оказавшись объектом язвительной насмешки в тот момент, когда проигравшие уже находились в агонии, – победители, те победители, самые оригинальные из всех победителей, которых помнит История, поняли, что при таком ходе событий последний редут неминуемо поглотит их всех, одного за другим. Мало было 6000 манлихеров, и 6000 сабель, и 12 000 мощных рук, и 12 000 тяжелых ботинок; и 6000 револьверов; и 20 пушек, и тысяч гранат, и тысяч шрапнельных снарядов; и обезглавливаний, и пожаров, и голода, и жажды; и десяти месяцев боев, и ста дней непрерывного артиллерийского обстрела; и сравнивания руин с землей; и безобразной картины разрушенных храмов; и, наконец, клочков порванных образов, поваленных алтарей, разбитых вдребезги статуй святых – а на всё это невозмутимо взирают спокойные и ясные небеса – падения пылкого идеала, полного истребления утешающей и сильной веры…

Требовались другие меры. Пусть теперь противник испытает на себе действие самых могущественных сил, почерпнутых у природы и предназначенных для разрушения и опустошения. Такие средства у нападавших были; их заранее предусмотрели. Этот страшный эпилог драмы был заранее спланирован. Один лейтенант, адъютант командующего экспедицией, велел принести из лагеря десятки шашек динамита. Это было оправданно; это было абсолютно необходимо. Жители сертанов переворачивали с ног на голову всю психологию войны: от неудач они становились сильнее, от голода становились крепче, от поражения становились упрямее.

Кроме того, резец притронулся к сердцевине древа целой нации.

Атака велась на неколебимые устои нашей расы. Динамит пришелся кстати. Это посвящение было необходимо.

Стрельба прекратилась; все батальоны охватила торжественная тишина нетерпеливого ожидания… Вскоре по всему кольцу осады пробежала дрожь, прокатилась по всей широкой окружности; вибрация ее дошла до лагеря; пронеслась внезапным порывом по батареям на холмах; и заполонила всю округу вибрацией идущих друг другу наперерез сейсмических волн. Упали сколотые зубья церквей; потеряли равновесие и упали стены; полетели крыши; огромное облако пыли сгустилось и повисло в воздухе; и сотни неудержимых возгласов изумления сопровождали грохот сильнейших взрывов. Казалось, всё было кончено. Последний участок Канудуса взлетел на воздух.

Солдаты, укрывшиеся в заулках в отдалении от зоны поражения брусьями и крышами, осколки которых со свистом носились повсюду, ждали, пока осядет эта туча пламени и пыли, чтобы перейти к последнему акту.

Но исполнить его им не пришлось. Напротив, пришлось внезапно отступать. Под градом выстрелов, неизвестно как возможных в этой груде тлеющих обломков, нападающие попрятались по углам, скрылись под стенами домов, а в большинстве своем попрыгали в траншеи.

Спереди доносился неописуемый гул криков, стенаний, плача и проклятий, в которых были одновременно изумление, боль, отчаяние и гнев ревущей и рыдающей толпы, которую подвергали мукам. Среди пожарищ конвульсивно метались тени: женщины убегали из горящих жилищ, держа в руках или таща за руку детей, устремляясь вглубь слитого воедино поселения; контуженные люди бежали наугад, не разбирая дороги; другие катались по земле, пытаясь погасить объявшее их пламя; обожженные, скорчившиеся тела под грудами дымящихся головешек… А по центру этой страшной картины, уже не скрываясь, скакали по углям и вытягивались во весь рост на еще стоявших крышах последние защитники Канудуса. Слышны были их грубые отрывистые восклицания, их неясные профили нечетко проступали за завесой дыма; и повсюду, тут и там, в двух шагах от линии огня неожиданно возникали жуткие, испачканные золой физиономии, высовывались по пояс голые, обожженные, израненные воины и бесстрашно и безумно бросались на эти позиции…