К тому же нечего было бояться Страшного суда будущего. История до такого бы и не дошла.

Она привыкла к страшному облику народов на фоне величественных руин огромных городов, высокомерного величия циклопических колизеев, прославленных боен классических битв и эпической дикости великих вторжений. В этой резне не было ничего нового.

В сертане всё дозволено. Увидевший, проходя по нему, на краю дороги крест над могилой убитого, не спрашивает, кто и зачем убил. Он снимает шляпу и идет дальше.

И, конечно, туда не доберется взыскание со стороны законных властей. Злодеяние было общеизвестным. О нем знал и умолчал главный представитель правительства в Монти-Санту, оправдав его своим преступным безразличием. Таким образом, осознание безнаказанности, укрепленное анонимностью вины и молчаливым согласием единственных людей, которые могли пресечь его, слилось со всею накопленной злостью; обуреваемая этими чувствами, преступная и готовая на убийство толпа, вооруженная до зубов, набросилась на жалкое общество в сертанах.

Очень удобно, что Канудус окружала ограда из гор. Он был за скобками; он зиял провалом. Он был пустотою. Его не было. Стоит пересечь горный кордон – и никто больше не грешит[317].

Здесь чудесным образом происходило перемещение во времени; тут с грохотом скатывались на несколько веков вниз.

Спустившись по отвесному склону в эту огромную лощину, можно представить себе кровавую драму пещерного века. Сам вид наводит на такие мысли. Ее участники с обеих сторон: негры, кабоклу, белые, желтые – несли на своих лицах несмываемую и многосоставную печать различных рас; они смогли объединиться только на одном общем основании низших, дурных инстинктов.

Примитивное животное нача́ло, понемногу оттесняемое цивилизацией, восстало в полный рост. Наконец оно обрело волю. В его руках вместо каменного топора и костяной стрелы оказались меч и карабин. Но нож лучше напоминал древний кремниевый кинжал. И он оказался в руке. Нечего бояться. Даже далекого суда где-то в будущем.

Но пусть будущему явится, неумолимая и упрямая, лишенная величия, ибо на нее давит тяжесть вопроса; бурная и яростная, ибо она есть крик протеста; мрачная, ибо на ней порочащее пятно, – эта бесславная страница…