Безжалостно раскроем факты таких варварских жестокостей.
Дадим свои собственные показания.
Явление было повсеместным. Оно стало незначительной деталью происходившего.
Оно началось от раздражения после первых неудач, а стало хладнокровным, простым, продиктованным военным положением повседневным делом. Когда в плен попадал здоровый жагунсу, способный держать в руках оружие, нельзя было ни секунды терять на ненужные обсуждения. Отрезать голову; вспороть живот. Командиры выразительно махали рукой. Эта монотонность приводила в изумление.
Привыкший к делу солдат ее не замечал.
А дело было, как мы видели, весьма простым. Завязать на шее жертвы кожаную ленту, конскую сбрую или кнут; толкать ее перед собой; идти с ней между палаток, не ловя на себе удивленных взглядов и не боясь, что жертва убежит, поскольку при малейших признаках сопротивления или попытки побега достаточно потянуть поводок назад, чтобы петля опередила нож и человек был задушен, а не обезглавлен. Спуститься в первую глубокую лощину – чистая формальность; а спустившись, зарезать. То, что происходило дальше, зависело от настроения палачей. Всем было известно, что житель сертанов больше всего боится умереть от кованого железа; боится не самой смерти, а ее последствий, поскольку холодное оружие не даст душе спастись.
Солдаты пользовались этим наивным суеверием. Нередко жертве обещали милостивый выстрел – в обмен на информацию. Редкие пленники соглашались. Большинство хранило стоическое и нерушимое молчание – готовые вечно мучиться в геенне. От них требовали сказать: «Да здравствует Республика». Или вовсе заменяли эту мрачную насмешку откровенными и оскорбительными жестокими намеками, с хохотом разражаясь потоком грубых шуток. И обезглавливали их или пронзали ножами. И всё. Над местом безымянной, забытой трагедии, что произошла в бедном и печальном окружении ощерившихся кактусами и камнями склонов, разносился раскат дикого смеха, и мясники возвращались в лагерь. Никто не спрашивал их о произошедшем. Прискорбное явление скатилось к полнейшей пошлости. Сами взятые в плен жагунсу тоже знали, какая их ждет судьба. В Канудусе все знали об этом явлении – именно оно по большому счету привело к их отчаянному сопротивлению. Конечно, другому противнику, который не вел бы против них такую разрушительную и одиозную кампанию, они бы сдались. Но с теми, кто теперь стоял перед ними, они будут биться насмерть.
А когда их наконец вели на суд к военным командирам, они смирялись с печальной судьбой. Бойцы столь разного происхождения и темперамента, всевозможные метисы с разной историей и цветом кожи необъяснимо принимали один и тот же странный и спокойный вид.
Некоторые, стоявшие на нижней, последней ступени нашей расы, демонстрировали необычайную горделивость. Приведем несколько примеров.
В конце сентября к командиру первой колонны, генералу Жуану да Силве Барбозе, привели негра – одного из редких чистокровных негров в Канудусе. Он тяжело дышал, утомленный долгими перебежками и боем, во время которого его схватили. Худой и поджарый, он всем своим видом говорил о тяготах голода и сражения. Худоба удлиняла его слегка сгорбленное туловище. Разросшаяся шевелюра покрывала его узкий лоб; а лицо с сильно выступающей вперед нижней челюстью и почти без подбородка исчезало в густой бороде, словно морщинистая и грязная маска. Он волочил одну ногу. Хромающий, неверный шаг, мохнатая голова, узкое лицо, приплюснутый нос над толстыми губами, вечно раскрытыми из-за косых и неровных зубов, маленькие глаза, живо сверкающие в своих глубоких орбитах, длинные и голые подрагивающие руки делали его похожим на могучего волосатого орангутана.
Он не пересек порога.
Он был животным. Его и допрашивать не стоило.
Бригадный генерал Жуан да Силва Барбоза из гамака, в котором он лежал, восстанавливаясь после недавно полученного ранения, сделал жест. Один капрал, член инженерной комиссии и опытный участник подобных свершений, угадал его значение. Он взял в руки петлю. Тем не менее он был слишком малого роста, чтобы завязать ее на шее приговоренного. Тот, однако, спокойно помог ему: опустил себе на шею веревку и собственными руками ее завязал, отдавая себя в его руки…
За этой сценой наблюдали штабной лейтенант первого ранга и студент-медик.
Они видели, как несчастный преобразился, шагая к месту своей казни. Отвратительный черный торс, который едва держали длинные больные ноги, внезапно преобразился, явив чудесные черты – необычайную скульптурность и поразительную пластичность.
Скульптурный шедевр из грязи.
Поверженный негр вдруг выпрямился, приняв удивительно величавый и красивый вид. Его голова поднялась над плечами, которые развернулись, давая простор груди, выставленной вперед в благородном вызове, а вспыхнувший мужественным огнем взгляд озарил всё его лицо. Он шел твердой, спокойной походкой, с неподвижным лицом, с рельефно выделяющимися, натруженными мышцами, безупречно, как статуя – старинная статуя титана, что четыре века назад была закопана, чтобы теперь, почерневшей и изувеченной, подняться на поверхность среди руин Канудуса. Актеры поменялись ролями. Постыдная антиномия.
И это никого не впечатляло…
Одну уступку сделали роду человеческому: женщин и детей не убивали. Тем не менее следовало убедиться, что они не представляют опасности. Так случилось с одной женщиной-метиской лет сорока, которую однажды привели в палатку командующего экспедицией. Генерал был болен и вел допрос с полевой койки в окружении большого количества офицеров. Допрос сводился к обычным вопросам: о количестве бойцов, об их состоянии, о наличии ресурсов и прочая. Как правило, ответом на эти вопросы было решительное «Не знаю!» или неопределенно-неуверенное «А я знаю?». Однако эта открытая, энергичная, раздражительная женщина разразилась необдуманными мыслями. «Что это еще у вас за вопросы… Спрашиваете – значит, знаете, что вас ждет поражение. У вас не осада, у вас тюрьма. Вы не вернетесь домой, как другие, вас ждет куда горшая судьба: вы все ослепнете и будете на ощупь бродить по холмам…» И жестикулировала она неправильно, слишком открыто, свободно.
Она раздражала. Она была опасная бой-баба. Она не заслуживала милости победителей. На выходе из палатки ее схватили алферес и несколько рядовых.
Эта женщина, этот демон в юбке, эта ведьма, своими предсказаниями бросающая тень на скорую победу, была обезглавлена…
Не трогали скромных и смиренных, которых, как правило, считали обузой лагерю, – они, будто бесполезные и уродливые старухи, ходили по нему взад и вперед.
Такой была одна женщина, поселившаяся с двумя десятилетними внуками у гребня холма, где расположился кавалерийский отряд. Дети, совершенно исхудавшие, перестали передвигаться на двух ногах и ходили на четвереньках. Они беспомощно плакали от голода. И обезумевшая бабушка собирала по палаткам остатки пищи со дна котелков, и бежала к ним обратно, чтобы согреть, обмотать лохмотьями их тела, и снова неутомимо бегала туда-сюда, то за старой курткой, то за куском хлеба, что выпал у солдата из ранца, то за водою; сгорбленная под тяжестью мучений и возраста, она семенила туда и обратно, хромая и постоянно содрогаясь от страшного чахоточного кашля; этот вид трогал даже самые грубые сердца. Она сама по себе была наказанием; она ходила по лагерю, как настойчивая, неотступная тень упрека…
Все открыто говорили, что гораздо практичнее было бы отрезать ей голову. То была не кампания, то была резня. То не было применение сурового закона, то была месть. Зуб за зуб. В воздухе еще не развеялся прах сожженного тела Морейры Сезара; значит, нужно жечь. Впереди висел обезглавленный труп Тамаринду; значит, нужно резать головы. У подавления восстания было два полюса: пожар и нож.
Военные оправдывались: полковник Карлус Телес однажды пощадил пленного жителя сертанов. Свирепость головорезов расступилась перед геройской щедростью…
Но полковник заплатил за свою непростительную доброту. Спасенному жагунсу удалось бежать, и он совершил выстрел, который вывел полковника из боя. В такие вещи верили. Их придумывали. Находили себе оправдание. Или расчетливо преувеличивали: мученичество убитых друзей, попавших в коварную засаду, трупы которых поставили потом по краям дороги, как пугала… Безжалостная дикость прикрывалась скорбью по погибшим товарищам. Она надевала китайский траурный пурпур[316] и, облившись слезами, умывалась кровью.