Тогда произошло нечто совершенно экстраординарное и неожиданное.

Разбитый противник вдруг ожил с невероятной силой. Бойцы, которые с самого начала наблюдали за ним, не узнали его. До сих пор они видели его хитроумие, его коварные атаки из бесчисленных засад, его неукротимые ответы на самые мощные наступления, его несравненную неуловимость, с которой он уходил от самых непредсказуемых атак. Теперь они увидели его героем.

Сужающееся кольцо многотысячных штыков подтолкнуло его, укрепило – и снова передало ему инициативу в бою. Начиная с 23 сентября его атаки были как никогда настойчивыми, они били по всем точкам осады, он пришел в огромное, оглушительное движение и траншея за траншеей бился в осадное кольцо по всей его окружности.

Как будто волна при отливе закрутилась бешеным водоворотом. Отброшенная от передовых восточных укреплений, она откатывалась сверкающей дорожкой выстрелов в направлении Камбайю; наталкивалась на склоны, что спускаются оттуда утесами к реке; принимала сверху и спереди ответный удар и катилась уже на север, бешено несясь по дну Ваза-Барриса, чтобы разбиться о плотину частоколов; стремительно возвращалась на юг; бойцы видели, как она беспокойно перекатывается по всему поселению, чтобы зареветь, расплескиваясь звонкими брызгами выстрелов, у подножия первых гребней Фавелы; снова перескакивала к востоку, неровная, смятенная, ревущая, – и ударялась о левый фланг 5-го полицейского батальона, и отражалась; бросалась на преграду 26-го батальона и отражалась; уходила оттуда на середину площади, покрытая быстрой рябью, и через минуту накидывалась на «черную линию»; едва различимая в свете выстрелов, бежала вновь на север, чтобы ударить в те же самые точки, и быть отброшенной, и вновь напасть, несомая неудержимым ритмом циклона… Останавливалась. Яростный вихрь сменялся внезапным штилем. На оба лагеря опускалась полная тишина. Осаждающие распускали боевое построение.

Но передышка продолжалась лишь несколько минут.

В новой церкви грохотал выстрел, и на обрубки башен, балансируя на неустойчивых камнях, выходили фигуры, и сталкивались друг с другом, едва держась на обломках, и бежали, передвигаясь в подобии бешеного хоровода. Вскоре на них со всех сторон, изо всех орудий и ружей, начинали сыпаться гранаты, снаряды и пули. Не в силах противостоять, они спускались прямо по стене, словно гибкие обезьяны. Терялись в ближайших лачугах. И неожиданно возникали у какого-нибудь укрепления. Наносили удар – их отбрасывали назад; нападали на соседние траншеи – их отбрасывали назад; бросались на следующие укрепления; и так далее по кругу, и продолжался бушующий водоворот атак.

Те, кто еще вчера презирал врага, прятавшегося в глинобитных жилищах, пришли в изумление. К ним вернулся страх былых черных дней, только еще сильнее.

Безрассудства прекратились. Горны снова замолчали. Играть можно было только тревогу – а ее и так красноречиво играл противник.

Холмы обезлюдели. Прекратилась бравада напрашивающихся на выстрел смельчаков. Отважные вояки предпринимали все возможные меры предосторожности и обходили холмы, пригнувшись и преодолевая узкие места бегом. Сообщение снова чрезвычайно затруднилось. Конвои подвергались нападению, как только появлялись на юге, поднявшись по дороге на Калумби; кто-то получал ранение на самом последнем этапе, уже войдя в лагерь.

Положение внезапно стало невыносимым.

Никто не мог понять, откуда у жагунсу после стольких месяцев борьбы еще столько боеприпасов, которых они не жалели. Иногда грохочущая над палатками стрельба не уступала затяжным порывам сильнейшего ветра.

Снаряды всех видов, тонкий свист «манлихеров» и маузеровских винтовок, полнозвучный гул «комбленов», громкое чихание дробовиков, жесткое, как грохот револьверных пушек, неслись отовсюду и повсюду: над линией фронта; над палатками у штабов; над всеми холмами вплоть до защищенной впадины на вершине Фавелы, где отдыхали конвойные и раненые; над всеми тропинками; над длинным и извилистым руслом реки и над самыми незаметными лощинами; с грохотом ударялись о кожаный полог полевого госпиталя, отчего спящие больные вскакивали в ужасе; разбивали стекла близстоящей военной аптеки; поливали, необъяснимо сменив траекторию, хижины из ветвей и листьев, пролетая в считаных миллиметрах от гамаков, откуда спешно выбирались застигнутые врасплох уставшие бойцы; осыпали, словно камни, толстые стены штабов инженерной комиссии и первой колонны; щелкали, словно хлысты, по ткани палаток; и неслись между бараками, домиками, шатрами, палатками, визжа, рикошетя, отпрыгивая, рассеиваясь по склонам холмов, по сланцевым пластам, разбивая их на осколки, кроша их в пыль – в несравненной непрерывности и интенсивности обстрела…

Кампания судорожно приближалась к исходу, к решающему сражению, которое положит ей конец. Но этот чрезвычайный пароксизм наводил на победителей страх.