Эхо этого происходившего к северу сражения доносилось до встревоженного лагеря. Все домики у штаба инженерной комиссии наполнились любопытными, словно огромный зрительный зал в театре, где показывают драму. Бинокли уткнулись в щели стен. Хлопали в ладоши. Топали ногами. Кричали «браво». Картина – реальная, четкая, настоящая – представала взорам, словно удивительная художественная выдумка, реализуемая на этой неровной сцене под жуткими софитами пылающих пожаров. Дыхание северо-восточного ветра увлекало их за собой, стелило желтый дым, завивало его широкими воронками вихрей, в которых сверкали и растворялись языки пламени. Они затеняли картину, покрывая ее полностью и иногда совсем скрывая под собою, словно занавес, опускающийся в конце трагедии.
В такие мгновения поселение пропадало. Дома исчезали совсем. Перед зрителями расстилалась ровная, гладкая и буроватая пелена дыма. На ней проступала матовым багрянцем круглая пластина мерцающего солнца, как если бы то было затмение. Но вот вдруг занавес вспарывался сверху донизу, раздирался надвое, и за ним оказывался заметен клочок поселения, где толпы женщин и детей в смятении бежали к югу, едва различимые за сухой листвою молельного навеса. Артиллерия с Фавелы била прямо по ним. Оказавшись между двух огней, несчастные беглецы, с одной стороны обстреливаемые из ружей, а с другой – из пушек, наконец исчезали внутри храма, спрятавшись за обломками. Или же их вновь скрывали кучные клубы дыма, которые медленное и негасимое горение посылало гулять по крышам, по земле; эти клубы то вздымались вверх, словно неторопливые и молчаливые огромные волны, то сгущались на одном месте, то успокаивались по велению ветров; затем упирались в печальный фасад новой церкви, поднимаясь по изрешеченной поверхности стен; и рассеивались над пустынным руслом реки, чтобы унестись дальше, скользя по вершинам холмов…
Те, кто не мог принять участие в бою, поскольку находился далеко, не отводили любопытных взоров от этой туманной завесы. А когда она становилась непроницаемой, все ряды громадного амфитеатра взрывались возгласами разочарования нетерпеливого зрителя, который размахивает бесполезным биноклем, пытаясь разглядеть хоть что-то на внезапно занавешенной сцене.
Ибо действие затягивалось, и это было ненормальным – без перерывов в стрельбе, перемежавшейся паузами; велась оживленная и кучная стрельба под пронзительные вопли, доносящиеся из горящих зарослей. Иногда у встревоженного слушателя даже возникала мысль о том, что, быть может, жителям сертанов удалось прорвать кольцо блокады и совершить удачную вылазку через разломанные частоколы и укрепления из кольев на севере. Эхо выстрелов со всех сторон, отражаемых склонами холмов, в густом тумане усиливалось и вводило в заблуждение. Оно гремело совсем рядом, на правом фланге и в тылу, создавая иллюзию того, что врагу удалось уйти и теперь его полчища собираются нанести сокрушительный ответный удар. Послышались отрывистые приказы. Построились резервные соединения. Посыпались тревожные вопросы…
Но вот издалека донесся хор триумфальных возгласов. Все бегом вернулись к зрительным местам, устроенным у щелей оборонительных сооружений. Вновь схватились за бинокли. По ткани занавеса опять прошел широкий разрыв, она разошлась надвое, и сцена вновь открылась.
На ней царила сумятица. Слышались крики и аплодисменты. Жагунсу отступали.
Наконец, стала видна идущая до самой дороги на Камбайю полоса красных флажков.
Канудус был взят в кольцо.
Весть вскоре дошла до лагеря, откуда немедленно помчались гонцы к Монти-Санту, чтобы оттуда телеграф разнес ее по всей стране.
Теперь по всему периметру поселения шла непрерывная линия укреплений, между которыми не смог бы пройти никто: к востоку, за «черной линией», где стояла 3-я бригада, располагался центр лагеря; к северу находились только что взятые позиции, которые охраняли соответственно 31-й батальон, левое крыло 24-го, 38-й, правое крыло батальона паулистов и 32-й пехотный; дороги на Уауа и на Варзея-да-Эму были перекрыты; во всём северо-восточном секторе, по краям от артиллерийского редана у начала дороги на Камбайю, были размещены отряды; к югу – Фавела и высокое укрепление траншеи Седьмого сентября.
Кольцо настоящей, эффективной осады было наконец замкнуто, пусть и пунктирной линией.
Восстание погибло.
После того как командирам артиллерии был сегодня отдан приказ обстреливать башни новой церкви, выбранные врагом для более эффективного обстрела нас, отчего мы понесли много потерь убитыми и ранеными, а также для укрытия от нашего собственного огня, я с большим удовлетворением констатировал, что спустя шесть часов обе башни рухнули благодаря точным выстрелам, совершенным лейтенантами второго ранга Мануэлом Феликсом ди Менезесом, Фрутуозу Мендесом и алфересом Энрики Дуки-Эстрадой Маседу Соаресом, притом что первый числился больным. Поэтому я хвалю этих отважных офицеров, которые в очередной раз доказали свое мастерство в управлении пушками; кроме того, необходимо указать, что лейтенант второго ранга Мануэл Феликс присоединился к ним, несмотря на болезнь, воодушевленный эффектом, оказанным не только на него, но и на всю армию, которая с интересом наблюдала за работой артиллерии, и по этому случаю тыл и стоящие в лагере резервные силы устроили в отношении жагунсу энергичное и жестокое освистание, и что именно этот офицер начал артиллерийский обстрел и совершил последний выстрел по правой башне, а алферес Дуки-Эстрада совершил последний и решающий выстрел по левой…» – Примеч. авт.