24 сентября взяли первых пленников.

Возвращаясь с триумфом, солдаты, которые сначала захватили горстку встретившихся по пути, дрожащих от страха детей возрастом от четырех до восьми лет, тщательнее проверили завоеванные лачуги и нашли в них несколько женщин и несколько раненых бойцов.

Последних было немного, и все они были в плачевном состоянии: хромали, волочили ноги, были измождены.

Одного несли на себе двое солдат, он был в полуобморочном состоянии, голую грудь по диагонали пересекал глубокий шрам от сабли. Другой, обессиленный старик-курибока, который не мог выстрелить по солдатам из карабина, казался вытащенным из могилы хромым мертвецом. Несколько месяцев назад он был ранен осколками гранаты – на его животе были два отверстия с зарубцевавшимися красными краями, из них вылезали кишки. Он еле мог говорить, его горло издавало глухое хрипение. Допрашивать его не стали. Его оставили в тени на дне оврага, отдав агонии, которая длилась, быть может, уже три месяца.

Некоторые женщины сообщали значимую информацию: Вила-Нова накануне отправился в Варзея-да-Эму. В поселении давным-давно бушевал голод, почти вся провизия доставалась бойцам; а самым серьезным было то, что Консельейру уже давно не появлялся.

Когда же перекрыли все дороги, всех обитателей Канудуса начала всё сильнее мучить жажда.

Больше сведений не было. Сообщавшие их были настолько истощены, что оказывались не в силах отвечать на какие-либо вопросы. Лишь один пленник не был отмечен признаками пережитых всеми тягот. Сильный, среднего роста, коренастый – безупречный пример силача с ярмарок в сертанах, с железными костями и бугрящимися шишками мощных суставов, – он, несомненно, был первоклассным бойцом, быть может, одним из тех акробатов, что ловко висели на снесенных зубьях новой церкви. Когда-то он был белым, а его веснушчатое лицо полностью загорело. На поясе у него болтались, ударяя ниже колена, пустые ножны боевого ножа. Он был взят в разгар сражения. В дерзкой атаке ему удалось повалить трех или четырех солдат; уйти ему помешала пуля, попавшая по касательной в левый глаз. Его ввели в палатку командира первой колонны, как поверженного зверя. В палатке его отпустили. Внезапная передышка сняла всю боевую усталость. Он поднял голову, и присутствующие поразились необычайному взору его глаз – одного сверкающего, другого окровавленного. Он неразборчиво пробормотал несколько фраз. Затем он снял широкополую кожаную шляпу и, как ни в чем не бывало, приготовился сесть.

О неслыханная бандитская дерзость!

Его жестоко скрутили, и он выкатился в противоположную дверь, осыпаемый тумаками.

Снаружи его опутали грубо сплетенными веревками. Он не оказал сопротивления, пока его вели, подталкивая, на правый фланг лагеря, где несчастный затерялся среди товарищей, некогда окружавших его на таинственных просторах каатинги.