Бразилия дает стойкий отпор тем, кто пытается уместить жаркие страны в границы 30 градусов широты. Эта граница преувеличена и с астрономической, и с географической точки зрения.

Бразилия не только не соответствует этому общепринятому ограничению, но в ней нет естественных элементов ландшафта, которые бы ослабляли или усиливали действие метеорологических факторов, создавая экваториальный климат в высоких широтах и области умеренного климата в тропиках. Вся климатология, соответствуя в широком смысле общим космологическим законам, везде зависит прежде всего от ближайших, непосредственных естественных причин. Климат – это физиологическая производная географического положения. Понимая климат таким образом, мы приходим к выводу, что наша страна по самой своей структуре не может являться однородной климатической областью.

Это показывают новейшие метеорологические изыскания, единственно достойные доверия. Они делят нашу страну на три ясно различимые области: явно тропическую, простирающуюся от северных штатов до юга Баии, со средней температурой 26 градусов; умеренную – от Сан-Паулу до Риу-Гранди через Парану и Санта-Катарину, где изотерма варьируется между 15 и 20 градусами; и переходную область, субтропическую, раскинувшуюся от центра до севера ряда штатов, от Минас-Жерайс до Параны.

Вот они, четкие границы трех разных областей.

Тем не менее даже эти более или менее четкие линии иногда смещаются, еще более увеличивая климатическое разнообразие.

Давайте вкратце обрисуем их.

Бразильский орографический ландшафт – могучие, поднятые над уровнем моря массы, вытянувшиеся вдоль побережья перпендикулярно направлению юго-восточного ветра, – обусловливают различия областей в направлении востока, что приводит к заметной климатической аномалии.

Действительно, климат, в тех местах полностью подчиненный рельефу местности, нарушает основополагающие законы. От тропиков к экватору астрономически верная зависимость климата от широты уступает вторичным факторам, и теперь климат распределяется по долготе.

Это известный факт. На длинном участке побережья от Баии до Параибы за переменой климата легче наблюдать вдоль параллелей, от востока к западу, чем вдоль меридианов, от юга к северу. Если следовать по второму направлению, разница в климатическом режиме и погодных условиях практически незаметна; зато вдоль первого направления не заметить ее невозможно. До самых далеких северных окраин блистательная природа неизменно цветет доходящими до побережья зелеными лесами, даря прибывающему морем иностранцу предвкушение пребывания в прекрасном и благодатнейшем регионе. А начиная с 13-й параллели, за лесами скрываются обширные бесплодные территории, голые земли, беззащитные перед жестокостью климата, в котором показатели температуры и влажности находятся в обратной зависимости, и это расхождение приобретает невероятные размеры.

Достаточно из любой точки на побережье пройти немного на запад. Пленительная иллюзия разрушена. Природа стала нищей, ее более не укрывают огромные леса, нет больше гор, она стала глубокой пустыней, оборачиваясь иссушенными и жестокими сертанами, где бегут эфемерные реки, запертые между голых холмов, что уходят в бескрайнюю даль – подальше от опаленных засухой мест.

Контраст разительный.

Области, отстоящие друг от друга менее чем на пятьдесят лиг, имеют совершенно противоположный вид и противоположные условия жизни.

Начинается внезапная пустыня.

И, конечно, человеческие волны на своем пути к западу, вглубь материка, встречали в первые два века освоения Бразилии препятствия более серьезные, чем бурные волны и крутые горы: дорога переселенцев шла через скупые и неприветливые каатинги. Наглядным примером тому служит неудача, постигшая первооткрывателей, которые двигались из Баии, – а ведь экспедиции вглубь страны начались там раньше, чем в Сан-Паулу.

К югу же от тропиков наблюдается совсем другое.

Там геологическая ткань земли, источник ее любопытной морфогении, остается неизменной, и в глубину материка простираются обширные территории с одинаковыми благоприятными условиями, с одинаковой флорой, с тем же улучшенным долготою климатом, с тем же жизнерадостным обликом природы.

Широкая стена гранитных гор, грудью бросаясь к морю, в глубине страны плавно превращается в широкие и ровные равнины, внезапным склоном резко обрывая плоскогорья.

На склонах этих, где более не властвует чрезмерно горный климат, пейзаж богат и радостен. Земля позволяет ту manageability of nature[42], о которой говорит Бокль*, а умеренно-теплый климат сравним в своей благодатности с великолепным климатическим режимом Южной Европы. Юго-восточный ветер более не царит здесь. Во всей широчайшей области от высот Ми́наса и Рио до самой Параны, захватывая Сан-Паулу, доминирует вальяжно спускающийся с высоких холмов северо-западный ветер.

И вот эти-то едва намеченные нами обширные области уже показывают основополагающее различие между югом и севером, совершенно непохожими друг на друга метеорологическим режимом, свойствами земли и переходом от сертана к побережью.

Пристальное рассмотрение позволит нам обнаружить более мелкие детали.

Возьмем самые выразительные случаи, чтобы не вдаваться в чрезмерные разъяснения.

На предыдущих страницах мы видели, что юго-восточный ветер, главный распорядитель климата на восточном побережье, в южных штатах передает вахту северо-западному, а на крайнем севере Бразилии – северо-восточному. Последний теряется на долгих плоскогорьях, уступая юго-западному ветру, который своими мощными порывами задувает весь Мату-Гроссу, порождая необычайные температурные колебания, усугубляя нестабильность континентального климата и подвергая центр страны насилию иного рода, нежели мы описали выше.

И правда, природа Мату-Гроссу уравновешивает крайности Бокля. Она удивительна, она уникальна. Нет ей равных. Вся могучая дикость, всё вообразимое плодородие в совокупности с крайне жестокой стихией, которую великий мыслитель, поспешив, распространил на всю Бразилию, здесь искренни, неприкрыты. Наблюдая ее – даже через суховато-сдержанные записки не склонных к ярким описаниям натуралистов, – замечаешь, что этот аномальный климатический режим представляет собою самую характерную черту нашего разнообразия в мезологии.

В противоречивости ей нет равных. Сначала она представляется идеалом благодати, землей, созданной для счастливой жизни: плодородная природа восседает в триумфальном апофеозе спокойных солнечных дней; почва укрыта невероятной растительностью, орошаема реками, идущими со всех четырех сторон света. Но парадоксальным образом в этом сытом спокойствии пробивается росток катаклизмов, которые в ненарушимом ритме всегда возникают летом, выслав вперед себя верных вестников, чтобы с непреклонностью высшего закона обрушиться на землю.

Описать их не получится. Но давайте их хотя бы обрисуем.

Сначала несколько дней подряд дует порывами теплый и влажный северо-восточный ветер; затем воздух на некоторое время застывает. Тогда «природа как будто замирает в страшном экстазе; даже верхушки деревьев не качаются; лес своей неподвижностью внушает страх и кажется застывшим. Птицы прячутся в гнездах и перестают летать»[43].

Но посмотрим в небо: ни облачка! Чистейший небосвод освещен затемненным, затменным Солнцем. Тем временем давление стремительно и неуклонно падает, неся удушье. Время от времени на горизонте с южной стороны темнеет небольшое кучевое облако с темно-бронзовой каемкой. Оттуда начинает дуть нежный ветерок, быстро набирая скорость до шквальных порывов. Температура понижается с каждой минутой; вскоре по земле принимаются плясать вихри. Успевшее совершенно потемнеть небо сотрясает гром и рассекают молнии; проливной ливень падает на бескрайние земли, стирая неуверенную линию водораздела, погребая под собою истоки всех рек и превращая их русла в одно огромное затопленное пространство…

Это нападение без предупреждения. Катаклизм врывается сюда, заброшенный мощной пращой циклона. Ветер срывает соломенные крыши и гнет стены; скрипят от напряжения вековые пальмы-каранда́; холмы становятся островами, долины – озерами…

А час спустя солнце уже триумфально светит в чистейшем небе! Беспокойные пернатые разводят свои трели среди падающих с листьев капель; легкий ветерок дарит покой – а человек, покинув временное убежище, созерцает разрушение на фоне всеобщего расцвета жизни. Лежат стволы и ветви, срезанные молнией, растерзанные ветрами; стоят рассыпающиеся хижины, склонившись за сбитыми соломенными крышами; бурлят последние волны полноводных потоков; трава на полях истоптана, как будто по ней пробежалось стадо буйволов; и над всем этим ни следа только что бушевавшей бури…

Пройдет несколько дней, и ветра снова подуют к востоку, и температура снова будет расти, а давление постепенно подниматься, и дышать станет всё невыносимее; и вот, наконец, порывистый юго-восточный ветер пронзит неподвижный воздух, и восстанет разрушительная рычащая гроза, сея вокруг себя мрак. Так повторяется один и тот же цикл – замкнутый круг катастрофы.

А если переместиться еще севернее, то мы встретим необыкновенно яркий и контрастный климат Пара. Бразильцам, живущим в других широтах, он непонятен, и даже ясные наблюдения Бейтса* не делают его понятнее. Теплый рассвет, когда 23 градуса по Цельсию ласкают тело, приходит нежданным вслед за ночным ливнем; день является в ослепительном апофеозе, открывая взору внезапные изменения в природе: деревья, накануне не имевшие на себе ни листика, вдруг оказываются усеяны кокетливыми цветами, сухие кусты стали цветущей рощей. За двадцать четыре часа происходит полное преображение: безмолвные леса, ветви, едва покрытые сухими или увядшими листьями, пустой, молчаливый воздух, только что раскрывшиеся, но уже одинокие цветки теряют мертвые лепестки, которые падают на землю, придавленную безумным спазмом духоты – 35 градусов в тени. «На следующее утро в безоблачном небе появляется солнце, и таким образом повторяется цикл: весна, лето и осень, всё вместе в один тропический день»[44].

Из-за такого постоянства незамеченными проходят времена года. Вместо того чтобы образовывать собою год, они с необычайной скоростью мелькают в течение дня, час за часом, не позволяя температуре в течение целого года колебаться более чем на один или полтора градуса. Так жизнь обретает нерушимое равновесие.

А тем временем в другой стороне, на западе, в верховьях Амазонки, уже иные условия составляют новый климат. И нельзя отрицать, что даже сынам соседних областей весьма непросто к нему привыкнуть.

Там, посреди жаркого лета, когда последние вздохи восточного ветра умирают в остановившемся воздухе, термометр становится бесполезным: его место занимает гигрометр. Всё живое вынуждено приспосабливаться то к паводкам, то к обмелению больших рек. Смена этого состояния наступает почти мгновенно. Не в силах удержать себя в русле, Амазонка выплескивается наружу, в считаные дни поднимая уровень воды до 17 метров, затапливает огромные территории, заливая овраги, образуя сложную сеть рукавов реки (игарапе́), что создает настоящее внутреннее море с запутанной системой навигации и сильных течений, меж которыми тут и там возникают зеленеющие островки затопленного леса – игапо́.

В паводок жизнь останавливается. Опутанный сетью естественных каналов, человек с удивительным стоицизмом ждет окончания этого неумолимого климатического явления, завершения парадоксальной жаркой зимы. Когда вода спадает, наступает лето. И жители этих мест с новой силой принимаются за свои повседневные дела – в том единственном ритме, который сочетается с природой, которую то и дело бросает из крайности в крайность, из-за чего любые усилия оказываются бесполезными.

Такой погодный режим приводит к паразитизму. Человек пьет молоко жизни из щедрых сосцов сифоний*…

Но в этом необыкновенном и одновременно типичном для данного региона климате имеются свои аномалии, еще более его усугубляющие. Как будто мало ритмического – наподобие сокращения сердечной мышцы – в колебаниях крупнейшей артерии Земли, чередованиях половодья и мелководья. Есть и другие свойства, которые сделают бесполезной любую попытку чужака по-настоящему здесь закрепиться.

Очень часто бывает так, что в апреле–мае, в разгар половодья, когда спокойно длится ясный день, горячая атмосфера Амазонки содрогается от ледяных порывов с юга[45].

Как будто с самого полюса подуло…

Тогда температура внезапно и резко опускается. На несколько дней воцаряется невыносимый холод.

Нахальные торговцы, которых пригнала сюда жажда наживы, и даже лесные индейцы стягиваются, стуча зубами и дрожа, к хижинам-тежупа́, окружая себя кострами. Прекращается вся работа: настал новый вынужденный перерыв. Одинокие затопленные островки пустеют, замерзают насмерть рыбы в реках, птицы замерзают в безмолвных лесах или улетают, пустеют гнезда, и даже грозные хищники прячутся в самые глубокие норы; великолепная природа экватора, некогда залитая жарким солнцем, являет собою негостеприимный вид тоскливой полярной пустоты. Это время называют здесь «холодами».

Однако прервем наши зарисовки на скорую руку.

Как мы уже видели, сертаны нашего севера имеют каждый свой климат и свои биологические условия. В разных сертанах одна и та же смена времен года происходит по-разному.

А если учесть, что это климатическое разнообразие не исключение, что всё это – от бурь в Мату-Гроссу до циклических засух на севере – возникает с периодичностью, присущей строжайшим законам природы, то мы придем к выводу, что в нашей физической среде присутствует полнейшее разнообразие.

Отсюда и берутся ошибки сторонников обобщения, которые, изучая нашу физиологию, сводят ее исключительно к тропическому климату. Конечно, его влияние своеобразной патологией охватывает почти всё северное побережье и бо́льшую часть соответствующих штатов вплоть до Мату-Гроссу. Влажная жара амазонских равнин, например, подавляет разум и истощает тело, заставляет человека организовывать свою жизнь по искаженной модели, когда любые занятия находятся в зависимости от постоянного неравенства между импульсивной энергией находящихся в состоянии крайнего возбуждения периферических функций и апатией центральных функций: упадок умственных способностей, усыпленных шумом страстей; недостаточная нервная проводимость, не соответствующая остроте чувств, из-за мало насыщенной кислородом крови…

Отсюда происходят все нетипичные реакции на раздражители, коль скоро и физиология нетипична: легкое, чья работа угнетена, уменьшается, а его функцию вывода углекислого газа начинает выполнять печень[46], на которую тяжким грузом ложится бремя жизнеобеспечения. На эту организацию влияют постоянные чередования импульсивного возбуждения и апатии нервной системы, когда отсутствует энергичный мышечный тонус, свойственный индивидам с темпераментом сангвиников. В такой среде естественный отбор происходит за счет серьезного перераспределения центральных функций мозга и нервной системы, когда между интеллектуальным и физическим развитием устанавливается вреднейшая обратная пропорциональность; это, конечно, приводит к победе инстинктов ради наилучшей адаптации к среде. Единственный итог этой победы – рост органической энергии при сокращении нравственной стойкости. Акклиматизация оборачивается обратной эволюцией. Род постоянно пребывает в этом состоянии, что неумолимо приближает его к упадку вплоть до полного вымирания. Как англичанин на Барбадосе, в Тасмании или Австралии, так и португалец на Амазонке прибегает к смешению, чтобы через несколько поколений обрести совершенно новый физический и нравственный облик – от медного оттенка кожи (под действием солнца и неполного выделения кожей углекислого газа) до темперамента, который ослабевает, будучи лишен своих исходных качеств. Европейца одолевает низшая раса, неотесанный дикарь: вступив в союз с окружающей средой, он побеждает его, топчет, уничтожает его при активном содействии малярии, желтой лихорадки, других изматывающих болезней, испепеляющего зноя и кишащих инфекциями затопленных ям.

На большинстве территорий Центральной Бразилии и нигде на юге этого не происходит.

Даже в большинстве северных сертанов сухой жар, разбавленный сильными воздушными течениями с восточного направления, и то создает более жизнеутверждающие условия и оказывает более благоприятное воздействие.

Если посмотреть на юг, на земли, что раскинулись с севера Минаса до юго-востока в направлении Риу-Гранди, то здесь наблюдаются условия несравненно более приятные: средняя годовая температура в диапазоне 17–20ºС; более плавная смена времен года; более четкий распорядок сезона дождей, которые, без устали поливая летом, осенью и весной выпадают в количествах, благоприятствующих посадкам. Когда приходит зима, климат напоминает европейский: холодный юго-западный ветер роняет кратковременные моросящие дождики; оконные стекла засыпает снег; замерзают болота, а на полях тут и там видны замерзшие участки…