Эти мезологические особенности находят отражение в нашей истории.

Если рассматривать ее в общем, забыв на время о выбивающихся из основной канвы частных деталях, то уже в колониальный период мы видим противоположности.

Когда земли были поделены между счастливыми владельцами на феодальные уделы[47] и когда началось заселение страны при неизменном безразличии метрополии, которая всё не могла оторваться от последних миражей «удивительной Индии»[48], началось резкое расхождение между Севером и Югом.

Не будем вспоминать основные события в истории этих регионов. Это две разные истории, чьи течения направлены в противоположные стороны. Это два формирующихся общества, ведомых различными целями; ни одному из них нет дела до другого, хоть оба развиваются под властью единого управляющего центра. На Юге возникали новые устремления, совершенствовалось разделение труда, народ, вобравший самых разных представителей людского рода, воспитывал в себе бо́льшую стойкость духа, духа живого, практического и смелого, – иными словами, на Юге крепло широкое движение к прогрессу. Это сильно контрастировало с Севером, где порою начинания были ярче, но результат скуднее; где рассыпанные, не связанные меж собою, рыхлые и застывшие в неподвижности капитанства* подчинялись одному и тому же распорядку в строгом соответствии с постановлениями далекого королевского двора.

Там история была более зрелищной, но менее красноречивой.

Появляются герои, но их величие проявляется в большей мере за счет несоответствия среде; яркие эпизоды обрываются, не получая продолжения, потому что нет единой цели, к которой совместно шли бы три формирующие Бразилию и при этом во всём различные между собой расы[49].

Даже в кульминационный период – во время борьбы с голландцами[50] – в своих полевых шатрах восседают, отнюдь не смешиваясь между собой, негры Энрики Диаса*, индейцы Камарона* и португальцы Виейры*. Не слишком объединившись для войны, они и после наступления мира держались друг от друга наособицу. Драма Палмареса*, набеги лесных жителей, столкновения на окраине сертанов разрушили то мимолетное единение, что возникло в борьбе с батавами[51].

Будучи зажатыми на побережье между неприступным сертаном и морем, старые колониальные поселения пытались дожить до наших времен в неизменном виде, застыв в глупой централизации и являя собою аномалию – перенос на новые земли нравственного облика старого общества.

К счастью, сюда докатилась мощная волна с Юга.

Здесь ускоренная акклиматизация к менее жестокой среде дала чужакам силы. После первых контактов с местными племенами появились дети покорения сертанов – бесстрашные мамелюки. «Паулист» – исторически так называли сыновей Рио-де-Жанейро, Минас-Жерайса, Сан-Паулу и южных регионов – воспрял как самостоятельный, смелый, свободный тип завоевателя; он сбросил с себя оковы послушания далеким опекунам и, удалившись от моря и от галеонов метрополии[52], бросился в незнакомые сертаны, начав невероятную эпопею «бандейрантов»…

Это удивительное движение отвечает влиянию мезологических условий. Сами по себе колонизаторы – с какой бы стороны они ни прибывали – совсем не различались между собою. Среди них – и тех и других – преобладал один и тот же элемент, на который так жаловался губернатор Дуарти Коэлью*: «Они в этих краях хуже чумы…»

Но на Юге живая сила характера тех, кто только что покорил неподвижное море, не страшилась трудностей; ее питала сила самой земли, ее не ждала тяжелая адаптация. И она крепла. Человек чувствовал прилив сил. Сменив декорации великих свершений, он возвращался в негостеприимный сертан с той же смелостью, которая руководила им в африканских походах[53].

Помимо того – подчеркнем это, рискуя вызвать недовольство наших доморощенных историографов, – орографическое расположение освобождало человека от забот, связанных с обороной побережья, где подстерегало коварство иностранцев.

Серра-ду-Мар заметно отличилась в нашей истории. Она нависает над Атлантическим океаном, как огромная крепость. Ее склоны смутили воинственность Кавендишей* и Фентонов*. Наверху, откуда видно все вершины, колонист чувствовал себя в безопасности: за зубчатыми стенами горного замка он был равноудален и от захватчиков, и от метрополии. Горы, каменной лентой заграждающие континент, являлись этническим и историческим изолятором. Здесь не нужно было держаться за побережье, как на севере: прибрежные районы сократились до узкой полоски мангровых зарослей и небольших прибрежных лесов-рестинг, освобождающих дух от бремени алчности; а за ними, скрытые густыми лесами, манили собой величественные и таинственные горы…

Более того, их особенный рельеф действует как первоклассный конденсатор океанических осадков.

Море можно называть истоком рек, что спускаются по склонам местных гор. Воды таких рек бегут от берега, погружаясь в материк, чтобы широко разлиться в сертанах. Они вселяют в сердце колониста непреодолимое желание совершить «энтраду»*.

Земля манит человека, зовет его на свою благодатную грудь, чарует его своими красотами, уносит его потоками рек.

Отсюда и красноречивый пример рисунка русла реки Тьете́, основной движущей силы здешнего земледелия. Чтобы попасть в глубину страны по Сан-Франсиску, Параибе, Амазонке и всем другим рекам, текущим на восток, нужно упорно сопротивляться течению и миновать шумящие водопады. А Тьете несла покорителей сертана без единого взмаха веслом к Риу-Гранди, откуда уже рукой подать до Параны и Паранаибы. Она была точкой входа в Минас, Гояс, Санта-Катарину, Риу-Гранди-ду-Сул, Мату-Гроссу; да что там – во всю Бразилию. На этом пути наименьшего сопротивления, четче всего показывающего маршруты колонизации, бандейрантам не преграждали, как на севере, путь бесплодные земли – непроходимая полоса сухих пустырей.

Итак, легко доказать, что это отличие физического порядка поясняет аномалии и контрасты между событиями на двух полюсах страны, особенно в непростые времена колониального кризиса XVII века.

Пока осевшие в Пернамбуку голландцы действовали по всему восточному побережью от Баии до Мараньяна, а наши три основополагающие расы в едином порыве вели великие сражения против этого общего врага, жители Юга, совершенно далекие от такого оживления и не желающие подчиняться декретам метрополии, выказывали полное равнодушие к делу этих борцов за самостоятельность. Они чуть ли не представляли собой столь же опасного врага, что и батавы. Странный народец метисов-бунтарей, стремящийся в другом направлении, влекомый другими чаяниями, в своем требовании самости топчущий буллы и королевские распоряжения[54], пошел в открытый бой против португальского двора, особенный гнев направив на иезуитов[55]. Те, забыв о голландцах, устремились вслед за Руем Монтойей* и Диасом Таньо* в Мадрид и Рим, не преминув пожаловаться на этого самого злейшего врага.

Неспроста: пока войска ван Шкоппе готовили Пернамбуку к приходу администрации Нассау[56], в Сан-Паулу разворачивалась мрачная драма Гуаи́ры*. И когда восстановление независимости Португалии после периода подчинения Испании оживило дух сопротивления захватчику, вновь собрав утомленных воителей, жители юга только усугубили это расхождение путей, воспользовавшись общим замешательством для установления мимолетной автономии Амадора Буэну*.

Не найти в нашей истории большего контраста. В нем заключается наше настоящее национальное свойство. Его практически не видно в пышных дворах баиянских губернаторов[57], где властвовали иезуиты со своей привилегией на завоевание душ – казуистический эвфемизм, за которым скрывалась монополия на индейскую рабочую силу[58].

С расцветом XVII века контраст усиливается.

Южане распространяются по всей стране, доходят до самого экватора. До последней четверти XVIII века заселение Бразилии следовало маршруту, проложенному бандейрантами. Друг за другом неустанно тянулись – неотвратимые, как природный закон, ведь они наглядно демонстрировали собой высвобождение энергии в условиях разности потенциалов, – длинные вооруженные караваны, человеческие волны, что нахлынули со всех сторон, вторгаясь на свои собственные земли, терзая ее, открывая заново, иссушая тяжелые недра.

Вдали от побережья, где давали о себе знать упадок метрополии и все недостатки неуклонно клонящейся к закату португальской нации, покорители сертанов, пробивавшие путь через негостеприимные земли Пернамбуку и Амазонас, казались какой-то другой, бесстрашной и неунывающей расой.

Когда Баии, Пернамбуку или Параибе угрожали набеги варваров, когда в лесах стали появляться кило́мбу* – последние оплоты восставших африканцев, приходил южанин и побеждал все эти опасности. Вспомним великую эпопею Палмареса: гекатомба – излюбленный метод южан.

Дело в том, что среда, в которой жили северяне, не снабдила их столь же мощной энергией. Если бы так было, то экспедиции бандейрантов отправлялись бы и с востока, и с севера, не оставив от коренного населения и следа. Но колонист-северянин, выдвигаясь на запад или на юг в коротких «энтрадах», слишком быстро встречался с силою природы, которая заставляла его бежать к побережью, где не было ни бесстрашия покорителей, жаждущих дружелюбных земель, ни дерзости, которая в середине XVI века помогла Себастьяну Торинью* пройти по Риу-Доси, Бастьяну Алваресу* – по Сан-Франсиску, а Габриэлу Суаресу* – через север Баии дойти до истоков Парагуасу. На этом фоне энергия Белшиора Диаса на серебряных копях кажется бледным отраженьем подвигов Аньянгуэры* или Паскуала ди Араужу*.

Зажатые между прибрежными зарослями и сертаном, между морем и пустыней, гнетомые климатом, они растеряли всю свою смелость и утратили бунтарский дух, который написал всю историю Юга.

Этот контраст, конечно, обусловлен не только основными этническими причинами.

Рассмотрев таким образом влияние мезологии на нашу историю, перейдем к ее роли в формировании нашего этнического состава.