Начиная от Контендаса, каждая белая стена каждого более или менее приметного жилища, какие редко встречались среди глинобитных лачуг, представляла собой страницу адских воплей. Каждый раненый солдат, проходивший мимо, оставлял на них угольный росчерк грызущих его горестей в совершенно свободной форме, хранимый всеобщей анонимностью. Железная рука армии разжала здесь свой кулак, чтобы передать размашистыми буквами масштабы трагедии, запечатлеть на этих громадных пластинах точную фотографию страшного лика войны – лапидарными надписями, неровным почерком, который тут же дает понять, что чувствовал пишущий.

Не заботясь о форме, не питая фантазий, те простые хронисты оставили неудаляемое свидетельство крупнейшего безобразия нашей истории, но брутально, свирепо, в виде невероятных и грубых пасквилей, в которых отвратительнейшая порнография сочетается с глубоким отчаянием и в которых нет ни одного выражения, достойного мужчины. Заливавшая дороги грязная волна злобы и ненависти проникала в эти дома, запачкав собою все стены снизу доверху…

Когда отряд отдыхал в этих домах, вокруг беззвучно гремел хор вульгарностей и проклятий. Разудалые стихи, рассеченные пошлой рифмовкой, где невероятное косноязычие рисует гнуснейшие картины; призывы, несущиеся по углам в фантастической тряске и содрогании безумных букв, что прерывались резкими восклицаньями, точно ударами сабли: живи! умри! – в отношении знаменитых имен, которые они клеймят и бесчестят; зверские каламбуры; разудалые оскорбления; дерзкие аллюзии; казарменные сальности…

И всё предприятие вдруг утратило свой героический блеск и возвышенный характер. Будущие рассказчики тщетно будут скрывать это под описаниями славных битв. На каждой странице будут упрямо торчать подобные оскорбительные палимпсесты.