Он отправился в сопровождении только штабов – своего и генерала Карлуса Эужениу – к оперативной базе, пересекая наводненную ранеными область; передвигаясь со своей хорошо обеспеченной и лошадьми, и продовольствием свитой по проезжим дорогам и даже при этом сталкиваясь с трудностями, он в полной мере оценил мучения путников, пешком проходивших по неровным каменистым тропинкам сертана.
На своем облегченном, по сравнению с другими, пути, который занял у него три дня, министр на каждом изгибе сертанской тропы видел мрачные следы войны, которые с каждым шагом становились всё мрачнее и мрачнее – как и увеличивающаяся сухость изжаренной, бесплодной земли. Первая остановка, Танкинью, была похожа на все прочие. Она была лучше других и при этом была невыносимой: полуразрушенная фазенда, два заброшенных дома, покрытых тонкими стеблями горного розмарина, меж которыми вырастали стройные и меланхоличные цереусы. Водоем, в честь которого названа фазенда[314], представляет собой подходящий к поверхности земли гранитный массив, который образует небольшой по площади водоупорный слой: он удерживает стагнирующие воды, до которых не может добраться, чтобы немедленно их в себя втянуть, окружающая песчаная почва. На его берегу, как на берегу всех водоемов по краям дороги, отдыхали десятки раненых и стояли части конвоя. Но не было свойственной лагерям шумной суматохи, всё было тихо, незаметно – удручающий вид исхудалых людей, расположившихся неподвижными группами и обессиленных полным истощением.
Особенно ночью, когда огонь костров отражался от темного зеркала вод, они – кто сидя на корточках у костра, сотрясаемый малярией, кто медленно хромая и отбрасывая на зеркало водоема бесформенные тени – являли собою трагическую и впечатляющую картину. Измученные жаждой офицеры, идя к заболоченной луже, сталкивались с едва ходящими привидениями, которые пытались отдать им честь, а потом печально брели обратно. И так далее, и так повсюду: те же самые «перелетники» по всем дорогам, а на берегу черно-зеленых, поросших водорослями болот те же несчастные группы людей.
Время от времени на фоне этой удручающей монотонности звучала воодушевляющая, дающая силы нота: ее приносили спокойные и безобидные люди, сновавшие между караванами побежденных солдат. Порою из-за изгиба дороги возникал погонщик, друг и союзник, предлагавший свои услуги по перевозке. Он ехал верхом, на нем был кожаный панцирь, широкая шляпа, задорно открывающая смуглое и честное лицо; на поясе висел длинный нож жакаре́; в правой реке он держал, как копье, стрекало; он останавливал коня на обочине дороги, давая пройти кавалерии, провожая ее с уважением и достоинством дисциплинированного смельчака, очень прямо державшегося в красно-бурых, словно бронзовых, доспехах, подобно могучему воителю, еще не отряхнувшему с себя пыль сражений.
Отряд с министром и его свитой проезжал и сразу же забывал вид могучего жителя сертанов, его взоры всё время привлекали нескончаемые группы беглецов: медленно волочащие ноги солдаты, опирающиеся на ружья, как на посох; офицеры, которых несут в гамаках и носилках, с надвинутыми на глаза шляпами, глухие к топоту грохочущей рядом конницы, неподвижные, окоченевшие, как трупы; и повсюду, тут и там в каатинге большие черные узлы, темные пепелища с редкими останками спаленных домов, что чертили своими руинами ужасно нелепую картину войны.
В Кансансане эти жестокие впечатления поутихли. Отряд получил два часа утешительного покоя. Это клановое поселение, оно принадлежит одной семье. Ее глава, настоящий патриарх, собрал детей, внуков и правнуков, заставив их рукоплескать маршалу, которого с убеждением называл «монархом», восклицая со здоровой и простой радостью, пока сам утомленными восьмидесятилетним трудом руками сжимал в объятии, отрывая от земли, удивленного министра.
Эта остановка была определяющей. Кансансан был оазисом радости в пустыне отчаяния. И руководивший им крепкий старик, который со здоровым удовольствием встретил незнакомцев, представил им своего седовласого сына и начинавших седеть внуков, сам по себе был удивительным открытием. Словно антитеза юного головореза из Кеймадаса, он воодушевлял своей чудесной крепостью духа и тела, органически присущим благородством и чистейшей душою, которая так свойственна жителям глубинки, когда в них не поселились фанатизм и тяга к преступлению.
Поэтому это маленькое поселеньице, дюжина домов, расставленных вдоль улицы почти без подворотен, было единственным местом постоя, которое не вызывало у участников кампании болезненных воспоминаний. Оно было единственным спокойным местом во всей неразберихе. Маленькая больница, которой заведовали два францисканца, принимала шедших к Кеймадасу обессиленных паломников.
Оставив его, путники возвращались к горестям пыльной дороги, отчаянно корчащейся в нескончаемых судорогах, ветвящейся, окруженной разрушенными хижинами и исхоженной сменяющими друг друга толпами беглецов.