Однажды эта плачевная бесчувственность произвела сильное впечатление. Маршал посетил один из госпиталей.
Обширная зала являла впечатляющую картину…
Представьте себе два длинных ряда белесых кроватей, а на них – во всех положениях: неподвижно застыв под одеялом, обернутым как подобие савана; ничком, упершись лбом в подушку в немом пароксизме боли; или сидя, или полулежа, или корчась в болезненных стонах – четыреста раненых! Головы обмотаны кровавыми бинтами; сломанные руки покоятся на перевязи; ноги окованы жестким гипсом; бесформенно распухшие, пронзенные шипами ступни; груди, пробитые пулями или взрезанные ножом; все виды увечий и все виды страдания…
Свита, следующая за министром по пятам, – власти штата, военные чины, журналисты, представители всех слоев общества – вошла тихо, в изумлении.
Начался мрачный обход. Маршал ходил от кровати к кровати, машинально читал висящую у изголовья бумажку и шел дальше.
Но в какой-то момент он был вынужден остановиться. Перед ним появилось из-под одеял усталое старческое лицо командира эскадрона, ветерана с 35-летним боевым стажем. Всю жизнь он прошагал с ружьем, от парагвайских болот до канудусской каатинги… И на худощавом лице страдальца расцвела молодая и сильная, прекрасная улыбка. Он узнал министра, у которого в удалое молодое время служил адъютантом, не отходил от него и в бою, и в лагере, и во время долгих и утомительных походов. Он вспоминал всё это, взволнованный, неровным и хриплым голосом, объятый болезненной радостью, обрушив на слушателя поток несвязных и искренних фраз, – а глаза его сверкали от счастья и от жара, пока он пытался приподняться на кровати, удержать истощенное тело тонкими и трясущимися руками; а незастегнутая хлопковая рубаха открывала ключицу, на которой виднелся застарелый шрам…
Сцена была в высшей степени трогательной. Из груди всех присутствующих вырвался давно сдерживаемый выдох. Они обменялись взглядами, многие плакали… и маршал Биттенкур спокойно пошел дальше, продолжая машинально читать надписи на бумажках.
Ибо всё это: сильные эмоции и душераздирающие зрелища – не было предусмотрено. Отвлекаться он не привык.
Это действительно был человек, созданный для такого случая. Правительству было бы сложно найти другого человека, которому сподручнее было бы передать командование без видимого ущерба для него самого и который мог бы устремиться, не уклоняясь от цели, в самую гущу событий.
В этой самоотверженности, отказе от всех соответствующих своему положению регалий, маршал Биттенкур превратил себя – в буквальном смысле слова – в главного квартирмейстера кампании, передав верховное командование ею тому, кто был ниже его по рангу.
Дело в том, что хорошо развитый здравый смысл, укрепленный бронею хладнокровия, спасавшей его от каких-либо волнений, заставил его моментально усвоить настоящие требования кампании. Из них – он быстро понял это – наименее важным было, конечно, стремление сосредоточить в зоне конфликта как можно больше личного состава. Бойцы, оказавшись на опасной территории, только усугубили бы настроение своих товарищей, которым были посланы в подкрепление, если бы должны были вытерпеть те же самые испытания и тратить их скудные ресурсы, переживая те же самые тяготы. То, с чем нужно было бороться – и что нужно было побороть во что бы то ни стало, – была пустыня, а не жагунсу. Итак, необходимо было дать кампании то, чего у нее до сих пор не было: операционную линию и базу. Пришли к тому, с чего надо было начинать. И это предприятие министр начал успешно. Отвлекаемый всё время своего пребывания в Баии бесконечными текущими задачами – снаряжением прибывающих батальонов и размещением нескончаемых раненых, его дух всегда ставил превыше всего эту главную цель, обязательное и, быть может, единственное условие решения серьезной проблемы. И в результате он решил ее, упрямо уничтожив многочисленные трудности.
Наконец, в конце августа было организовано регулярное движение конвоев со снабжением, которые курсировали без остановки и обеспечивали эффективное, с промежутком в несколько дней, сообщение воюющей армии с Монти-Санту.
Этот результат предвосхитил скорый исход кампании. Ведь с самого начала, и это доказывают предыдущие экспедиции, неуспех в большой степени был вызван изоляцией, в которую слепо погружались блуждавшие по бесплодным землям армии, отрезая себя перед лицом врага в ярких полицейских операциях, в которых не проглядывало ни малейших признаков стратегии.
Заслуга маршала Биттенкура состоит хотя бы в этом: он превратил огромный конфликт в регулярную кампанию. Кампанию, которая до того пестрила примерами бесполезной храбрости, но на которую не влияли героизм и даже самое редкое самоотречение. Это наиболее отчетливо выразилось в не дававшей никакого эффекта сомнительной осаде, прерываемой бесполезной стрельбой, участники которой благородно и глупо рисковали жизнью. Так продолжалось бы неопределенное время, пока страшное поселение не поглотило бы по одному тех, кто посмел на него напасть. В таком случае простая замена павших – а их было по восемь-десять в день – другими солдатами представляла бы собой жестокий замкнутый круг. Кроме того, многочисленность нападающих усугубляла положение. Они могли окружить всё поселение, перекрыть все выходы, но через считаные дни они бы обнаружили себя в другой осаде, неуловимой и неумолимой, – осаде раскаленной пустыни и каатинги, что подвергло бы их растущим и неизбежным тяготам голода.
Маршал Биттенкур предусмотрел это.