Маршал Карлус Машаду ди Биттенкур, главный человек, от которого в тот момент всё зависело, стал действовать весьма примечательным образом.

Он отвечал всем требованиям момента.

Это был хладнокровный человек, исполненный спокойного и безобидного скептицизма. Его плебейская простота прекрасно смягчала все бурные порывы духа. Военный до мозга костей, он был способен – и позднее доказал это своей трагическою смертью – пойти на самые крупные риски. Но с холодной головой, взвешенно всё обставив, следуя строгим предписаниям долга. Он не был бравым воякой, но и малодушным трусом тоже не был.

Невозможно было представить, что он бросается в отчаянный героический подвиг. Невозможно было вообразить, что он ищет путей отступления из опасного положения. Не воплощая собой на сто процентов военную организацию, он всё же питал склонность к типичным и автоматическим реакциям таких машин из мускулов и нервов, созданных для того, чтобы механически действовать под несгибаемой властью закона.

Но это было следствием не внушенной основательным воспитанием дисциплины, а, скорее, инертного, пассивного, лавирующего согласно течению в сложном архипелаге постановлений и регламентов темперамента. Без них он был ничтожен. Письменные предписания были для него фетишем. Он не интерпретировал их, не критиковал – выполнял. Правильные, вредные, абсурдные, экстравагантные, анахронические, глупые, полезные, плодотворные, благородные и достойные – он позволял им лепить себя, он отражал их собой: добрый или достойный презрения, экстравагантный или благородный и достойный. Написано – значит, написано. Поэтому всегда, когда политические конфликты приводили к изменению предписаний, он благоразумно уходил в тень.

Маршал Флориану Пейшоту – глубокий знаток людей своего времени – в критические периоды правления, когда играла роль личность его сторонников или противников, последовательно раз за разом оставлял его в покое. Он не призвал его, не отправил в отставку и не посадил в тюрьму. Биттенкур был для него равно бесполезен и как противник, и как сторонник. Он знал, что человек, чья карьера идет по прямой, сухой, невыразительной и несгибаемой линии, в случае осадного положения не поспешит занять ни одну, ни другую сторону.

Республика застала его на закате жизни врасплох.

Он никогда ее не любил. Об этом знают все его сослуживцы. Она всегда была для него раздражающей диковинкой – не потому что изменила судьбу целого народа, а потому что поменяла несколько приказов и декретов, а также формулировок из старых предписаний, которые он помнил наизусть и мог цитировать с любого места.

В Баии он заставлял померкнуть энтузиазм. Тот, кто подходил к нему, чтобы проникнуться верной интуицией или духом мужества в волнующее и тяжелое время, что призвало маршала в этот край, с удивлением обнаруживал выхолощенность тривиальных идей, длинные, вызывавшие жестокую скуку тирады о сборе и разводе войск, бесконечные подробности о раздаче провианта и ремонте лошадей, как будто весь мир – это один сплошной арсенал, а История – разновидность той прозаической отчетности, которая возложена на сержантов.

Он очутился в столице Баии, когда патриотический пыл всех слоев общества был в самом разгаре, – и в какой-то степени пригасил его. Шумные манифестации, пламенные стихи, пылкие ораторы проходили перед ним чередой, грохотали декламациями, взрывались над ухом громкими овациями. Слушая их, он оставался безразличен и сердит. Он не умел на них ответить. Его речь была отрывиста и бедна. Кроме того, всё то, что выходило за привычные рамки, не трогало его, а отвлекало и сердило.

Вернувшиеся с боя солдаты, прося о переводе или отпуске, не получали ничего, если хотели обойтись без формальности – медицинской справки – и просто показывали ему рану от выстрела из мушкетона, кровавый шрам на лице или обтянутое кожей лицо, как у трупа – следствие малярии. Это всё банальности, служба есть служба.