Выводить в Монти-Санту больных и раненых необходимо было немедленно.
Поэтому туда выдвинулись первые группы под охраной пехотинцев, которые сопровождали их до крайней южной точки всей опасной зоны – Жуа.
Так по дорогам, вызывая жалость своим видом, начался откат экспедиции в обратную сторону. Эти волны изрыгал из себя холм Фавела. Ежедневно одна за другой в путь отправлялись бесчисленные группы изможденных и бесполезных в бою – тяжелобольных несли на носилках, сплетенных из волокон кароа или сооруженных из жердей и прутьев, другие с трудом громоздились на изнуренных спотыкающихся конях или ехали в набитых и неповоротливых телегах. Подавляющее большинство шло пешком.
Уходили почти без провизии, изможденные, истерзанные лишениями, смирившиеся со своей участью, погребая себя в краю, опустошенном войной.
Начиналось лето. Сертан уже начинал демонстрировать свой меланхоличный лик пустыни. Высосанные солнцем деревья кривили иссушенные ветви, с каждым днем теряя листву и цветы; темно-бурые останки увядшей травы, распластавшейся на поверхности почвы, уже свидетельствовали о подспудном действии скрытого пожара засухи. Жестокий яркий свет ослепительных и обжигающих дней опускался, сверкающий и неумолимый, с небес, в которых не было ни облачка, ни живительных порывов ветра, ни утренней зари, ни вечерних сумерек, безо всякого спасительного перехода вырываясь вдруг позолоченными рассветами и внезапно угасая ночью, обжигая всё время землю. Уровень воды в колодцах падал. Сезонные ручейки иссякали, обнажая усеянные камнями русла, где незаметно, как в африканских уэдах, едва текли тонкие струйки воды; а в палящей атмосфере, в полопавшейся пыльной почве ощущалось периодическое вторжение пустынного климата в эти несчастные края.
Колебания температуры доходили до крайности – после обжигающе жарких дней наступали холодные ночи.
Передвигаться можно было только в первые часы утра и после наступления вечера. Стоило солнцу дойти до зенита, поход нужно было останавливать: его зной, казалось, полностью заливал, не меняя его, чистейший воздух, а отразившись от едва защищенной редкою растительностью почвы, становился лишь сильнее. В то же время его рассеянные по пространству лучи, отражающиеся от всех складок рельефа, ослепительно сияли на горных вершинах; они проходили через горячий, обжигающий легкие воздух, словно отсветы бушующих на плоскогорьях обширных пожаров. Поэтому начиная с десяти часов утра караваны вставали на привал в местах, наименее непригодных для отдыха, – на берегу ручьев, что пузырились мелкими заводями, где остатки влажности еще питали листву ко́рдий и высоких бараун; у еще полных прудов неподалеку от заброшенных фазенд; а в отсутствие таких мест – на краю обмелевших водоемов-ипуэйр, что усеивали маленькие равнины и укрывались тенью зеленых ико.
Разбивали лагерь.
Вечером того же самого дня, еле восстановив силы, продолжали путь безо всякого порядка, по мере возможностей каждого. С Фавелы уходили вместе, а потом постепенно растягивались по дорогам, разбивались на небольшие группы, которые наконец превращались в цепочку одиноких путников.
Те, кто был сильнее или кому повезло с транспортом, шли быстро, забыв об отстающих товарищах, и вскоре приходили с вестями в Монти-Санту. К ним вскоре присоединялись раненые офицеры, которых на своих плечах несли в носилках имевшие на это силы солдаты. Подавляющее большинство за ними не успевало; медлительная толпа рассыпалась по тропам и дорогам. Кто-то, пока остальные снимались с недолговременного постоя, не находили сил встать и оставались, побежденные усталостью, лежать в тени увядших кустарников – а в это время другие, борясь с жаждою, которую не могли утолить нечистые воды небольших ям в сертанах, где скапливались осадки, гонимые голодом, меняли маршрут, устремляясь по бесконечно расходящимся тропам каатинги в поисках спасительной местной флоры, изобилующей плодами и шипами, – и сбивались с пути, увлеченные вырыванием корешков момбина, высасыванием сочных кладодиев колючих кактусов, срыванием последних плодов с утративших листву деревьев.
Про врага забывали совсем. Свирепость жагунсу уравновешивалась дикостью земли.
В считаные дни извилистая дорога на Розариу наводнилась беглецами. Месяц назад они уже прошли ее, бесстрашно ожидая встречи с неуловимым противником, окрыленные сиянием четырех тысяч штыков и перспективой наставить их на врага в жаркой схватке. Теперь дорога казалась им суровой и непроходимой – петляющей бесконечными изгибами, уходящей вниз по неровным горным склонам, взбирающейся на холмы, серпантином обходящей скалы, вынужденно протискивающейся между горами.
Они вновь увидели памятные места на ней.
Дом в окрестностях Умбуранаса, где жители сертанов из засады отбили большой обоз экспедиции Артура Оскара; за Байшасом, на краю дороги, белеющие черепа, расставленные в жестокой инсценировке, напоминая о мартовском смертоубийстве; место на повороте перед Анжику, где Саломан да Роша бесконечные минуты держал стальную оборону своим артиллерийским соединением, поставив заслон перед ревущей волной, что неслась на колонну Морейры Сезара; чуть поодаль сухой ручей, на крутом берегу которого тяжело рухнул с коня убитый полковник Тамаринду; руины хижин рядом с Аракати и Жуэте с обугленными от пожаров стойками и балками, разломанными, поросшими лесом заборами, старые заброшенные поля; нестираемый след предыдущих экспедиций…
Неподалеку от фазенды Вигариу, по мрачной иронии, жагунсу украсили скудную и однообразную флору фантастическими цветами: с кривых ветвей анжику свисали остатки красных эмблем, изорванные сине-белые мундиры, лоскуты багровых и черных штанин, клочья алых попон – как будто мертвые ветви все разродились кровавыми цветами…
Вокруг всего этого одна и та же варварская, печальноликая природа. Осыпающиеся холмы, в которые превратились умирающие горы, изъеденные сильными внезапными ливнями, а по бокам торчащие острые зубья земного скелета или увечья расколотых плит, несущих на себе печать катаклизмов; голые и плоские равнины, словно бескрайние льяносы; и повсюду – страдающая от недостатка питательных веществ на дне влажных лощин, агонизирующая, рахитичная растительность со спутанными, заломанными ветвями – что стелется по земле, а над ее поверхностью извивается в корчах, будто бы под пыткой…
Время от времени на пути встречались бедные хижины с распахнутыми дверями, выходящими на дорогу, – еще не разрушенные, но пустые, брошенные испуганными войной погонщиками или отправившимися в Канудус фанатиками.
Сразу же после того как их оставляли предыдущие хозяева, они подвергались вторжению: то были юркие и пугливые лисы, что спрыгивали из окон и пустот в кровле – горящие глаза, шерсть дыбом, – чтобы скачками скрыться в зарослях; и сотни летучих мышей, чей неясный писк был слышен по темным углам.
На несколько часов опустевшее жилище оживлялось. Бредущие в Монти-Санту раненые вешали гамаки и устраивали постели в тесных помещениях, в общей комнатке на голом полу и снаружи дома, на деревьях; привязывали мулов к крестообразным стойкам заброшенного загона; развешивали по заборам изорванные плащи, одеяла и старые мундиры. Блуждающие любопытные группки прочесывали забытый сад, весь заросший яркими цветами; почти веселый звон голосов на миг возвращал счастливые времена, когда местные жители проводили здесь всю жизнь в спокойствии сертанов. Самые сильные спешили к колодцу, где, забыв об отстающих и тех, кто придет сюда позже, кто еще долгие недели и месяцы будет вынужден делать здесь остановку, мылись сами, купали коней, что были все в мыле и пыли, промывали свои раны влагой, которая обновляется только раз в год за счет недолгих дождей. Возвращались, жадно зажав под мышкой полные фляги и котелки.
Нередко несколько быков – остатки больших стад, которые разогнала война, – стремительно мчались туда, разглядев издали суматоху в дорогих им местах – на той спокойной фазенде, где им поставили первое клеймо. Бежали с громким и радостным мычаньем. Они думали, что это их добрый старый погонщик снова поведет их на любимые пастбища, где вдоволь травы и свежей воды, под знакомые песни.
Они трусцой вбегали на площадку перед хижиной…
И получали жестокий прием. Голодная толпа окружала их с резкими отрывистыми криками. Грохотали ружья. Все измученные вдруг оживали и бросались в безумную охоту на застигнутых врасплох животных, которые в смятении отступали обратно, в заросли кустарников. Намучившись долгой погоней, вновь разбередив шипами открытые раны и усугубив жажду, убивали наконец одного, двух, максимум трех быков в оживленной и напоминающей бой перестрелке. Принимались за свежевание. И после этих поистине посланных провидением милостей ложились спать в ожидании рассвета, чтобы возобновить свой исход…
Тогда, в эти короткие минуты покоя, их обуревала страшная мысль – а вдруг придут жагунсу! Они были бессильны, жалки, истерзаны, почти отвратительны, мертвенно-бледны от голода, выброшены в пустыню, как ненужная рухлядь, – и боялись, как дети. Противник, который управился с опытными солдатами и довел свои безумные наскоки до того, чтобы толкать пушки руками, поубивает их в считаные минуты. И опускалась ночь, полная угроз…
Закаленные в жарких боях смельчаки тряслись от ужаса перед самыми обычными шорохами и, несмотря на усталость, вслушивались в неясные отголоски с далеких плоскогорий.
Их мучили жестокие галлюцинации. Стручки фасоли в каатинге, раскрываясь с сильным сухим хлопком, звучали для них как щелчок спускового крючка или потрескивание запала, как будто это враг внезапно напал на них ночью; а фосфоресцирующие гирлянды куманы сверкали вдалеке приглушенным светом, как непогашенные костры, вокруг которых застыли в ожидании попрятавшиеся по засадам враги…
Утро несло свободу. Беглецы покидали жилище призраков. А иногда в нем оставались окоченевшие, лежащие по углам товарищи, которых освободила смерть. Их не хоронили. Не было времени. Мотыги разбились бы о жесткую, обожженную, почти каменную почву. Некоторые не могли сделать нескольких шагов – сразу уставали. Их, изможденных, бросали на изгибах дорог. Никому они не были нужны. Они пропадали, навсегда забытые, агонизируя в абсолютном одиночестве. И умирали. И днями, неделями и месяцами проходившие по этой дороге путники видели, как они лежат в одном и том же положении: растянувшись в дырявой тени сухих ветвей, прикрывая правой рукой лицо, как будто защищаясь от солнца – точь-в-точь отдыхающие усталые солдаты. Их тела не разлагались. Иссушенный и горячий воздух сохранял их. Они лишь увядали, кожа их морщинилась; и так они долгое время лежали на краю дорог – ужасные мумии, одетые в лохмотья…
В конце концов они никого уже не впечатляли. Тот, кто жарким летом решится пересечь из края в край северные сертаны, привыкает к необычайным картинам. Земля, избавившись от всей своей влаги – в результате череды жарких дней и почти ледяных ночей, – на своем пути к сезону засухи как будто начинает жить скрытой, неявной жизнью, обездвиживая, но не меняя сущности своих обитателей. Она в крупном масштабе демонстрирует физиологический феномен незаметного, глухого и при этом способного к воплощению существования: скованные энергии всего лишь спят, готовые внезапно взорваться, как только вернутся внешние благоприятные условия, давая начало неожиданному и удивительному воскрешению. Подобно опаленным голым деревьям, которые с приходом первых дождей покрываются все цветами, не дожидаясь листьев, за несколько дней превращая пустыни в цветущие рощи; подобно птицам, что падают замертво с замерших в безмолвии небес; подобно стойкой фауне каатинг, что наконец гибнет и долго лежит не тронутая червями; подобно человеку, что сдается перед смертоносным солнцем, – все как будто ждут возвращения благодатных месяцев. Порою можно встретить удивительные картины жизни: пумы – не сумевшие преодолеть раскаленный круг засухи в поисках нового места, в судорогах впившиеся когтями в землю, будто застывшие в прыжке; а на берегу высохших колодцев – вытянувшие шеи в поисках влаги, которой нет, – тощие быки, погибшие три с лишним месяца назад, пав на иссушенные ноги целым неподвижным стадом…
Первые ливни тут же смывают эти страшные пугала. Разложение происходит стремительно, как будто тела пожирает ненасытное пламя. Это изголодавшаяся земля сосет их соки, жадно отнимая у них все первичные элементы ради триумфального возрождения флоры.
Беглецы продвигались дальше, краем глаза посматривая на эти мрачные образы. Их разум полностью занимала мысль о том, чтобы как можно скорее оставить суровый и неуютный сертан. Ужас и собственное жалкое состояние были сильнее мышечного перенапряжения. Эти чувства подстегивали их подобно гальваническому разряду, заставляя отчаянно устремляться дальше по бесконечной дороге…
Они шли, ни минуты не думая о каком-либо подобии военной организации. Адаптируясь к окружающей среде, они переняли привычки жителей сертанов, и теперь их нельзя было отличить даже по разорванным в клочья мундирам. На ногах они носили жесткие сандалии; на теле – хлопковые рубахи; фуражки сменили на кожаные шляпы; и напоминали, таким образом, семьи «перелетников», что быстро идут в сторону побережья, гонимые засухой.
Эту иллюзию дополняли немногочисленные женщины, солдатские любовницы, ведьмы-маркитантки со старыми, покрытыми оспинами лицами.
Когда мимо этих групп проезжали ранеными или больными выдающиеся офицеры, генерал Саважет, полковники Телес и Нери и другие, их встречало болезненное равнодушие. Им не отдавали честь. Они были просто товарищами, которым не повезло меньше, и только. Они проезжали, стремительно исчезая впереди в клубах дыма. Спину им буравили косые угрожающие взгляды, полные упреков и зависти за легконогих коней.
Те, кому повезло больше всех, наконец, через четыре дня пути, достигали точки, в которой сходятся три дороги – на Розариу, на Монти-Санту и на Калумби, – местечка Жуа, где на склоне холма, с которого в сторону бесконечных плоскогорий спускается роща высоких жуазейру, стоит еще один глинобитный домик. Они считали, что спасены. Еще один день пути, и они будут в Калдейран-Гранди, на крупнейшей фазенде в окрестностях, в почти что благородном жилище, возведенном на вершине большого холма, у подножия которого воды ручья собраны в изобильное водохранилище. Оттуда еще несколько километров – и природа совсем иная. Она преображается, вздымается небольшими горными хребтами, опоясанными более живой растительностью; и путникам на несколько часов удавалось убежать от удручающей одержимости бесплодных равнин и разрушенных гор.
Они находились в двух шагах от места, чье название звучало так: «оперативная база» кампании.
На следующий день отправлялись к Монти-Санту. И через два часа пути их взоры радовал вид маленького городка, который виднелся на расстоянии лиги. Он весело улыбался на фоне волнистой линии широких плато – домики, рассыпавшиеся по слегка наклонной плите к основанию отвесной горы, на вершине которой четко виднелась устремленная вверх белая часовня, пронзающая голубой небосвод, как будто отправляя им издалека нежный дружеский привет.
Стоило, однако, дойти до нее, как возвращалось отчаяние. Пустыня еще не закончилась. Мертвый, пустой, не имеющий никаких запасов городок еле мог дать им один день отдыха. Население бросило его – «прыгнуло в каатингу», по местному выражению, – в страхе убегая и от жагунсу, и от солдат. Скромный гарнизон занял жалкую площадь и бесцельно ходил по ней целыми днями, страдая от безделья больше, чем от походов и битв. В низком и темном домишке устроили подобие военного госпиталя. Он, однако, стал для всех раненых и больных ужасом и высшей мерой наказания. Таким образом, городок с его извилистыми улочками, носящими громкие имена – улица Морейры Сезара! улица Капитана Саломана! – только усугублял неуютность тех мест; то была пустыня, зажатая стенами и лабиринтом грязных улиц, заполненных отходами и отвратительными пожитками разместившихся на них батальонов, более удручающая, чем открытая пустыня, очищенная солнцем и продуваемая ветрами.
Прибывшие путники отказывались от неудобного соседства с занимавшими заброшенные дома летучими мышами, размещались на единственной площади города, прямоугольной и широкой, спорили за место в тени большого тамаринда у ярмарочных палаток. На следующий день каждый сам по себе отправлялся к Кеймадасу, вновь пускаясь в дорогу. Еще шестнадцать изнурительных лиг, еще шесть или восемь дней горьких тягот под палящим, обжигающим зноем, с обязательными остановками у колодцев, через Киринкинка – две печальные постройки в окружении молчащих цереусов, возведенные на большом гранитном горбе; через маленькое местечко Кансансан – дюжина пыльных домов; через радостно глядящую Серра-Бранку, напоминающую поселок погонщиков, где оурикури, с листьями как вымпелы, дарят тень; через Жакуриси; через все озера с мутными зеленоватыми водами…