Эти сведения дошли до Рио-де-Жанейро и до столиц штатов совершенно искаженными.

Из вышесказанного вполне естественно заключить, что это было неизбежно.

Если уж сами бойцы едва ли могли составить из нестройности и разноголосицы происшествий какое-то представление об истинном положении вещей, естественно, что те, кто издалека взирал на драму, разворачивающуюся в самой глубине сертанов, строили не просто шаткие, а ложные предположения. Сначала говорили о победе. Переход через Кокоробо, о котором стало известно ранее, предсказывал, что армия уже одним махом побила мятежников. Скудные вести с поля боя и отрывистые телеграммы прочили кампании успех в три дня.

Однако, когда их прошло пятнадцать, оказалось, что усилия победных фантазеров пропали почем зря. Стало ясно, что жагунсу снова прорвали круговую линию штыков. Так что, пока экспедиция стояла на далекой пустынной Фавеле и готовилась погибнуть, обескровленная огромными потерями, на окраине Канудуса, – общественное мнение в печати бушевало, разбрасываясь самыми невероятными версиями, что еще выскакивали из печатных станков.

Пугало монархической реставрации снова чернело на грозно нахмурившемся политическом горизонте. Вопреки кричавшим о победе рапортам, жители сертанов выглядели как шуаны после битвы при Фонтене[303].

Произошедшее воспринималось превратным образом: неотесанный Пажеу обретал импозантный вид Жака Кателино́*, Жуан Абади был Шареттом* в кожаной шляпе.

После 18 июля всеобщее волнение усилилось. Известие о происшествии, как и о предшествовавших ему, сначала вызывало победные возгласы, а потом, постепенно, понемногу стало порождать гложущие сомнения – вплоть до уверенности в поражении. А из зоны боевых действий всё приходили парадоксальные и жалко экстравагантные телеграммы:

«Сомнений в грядущей победе нет!»

«Через два дня цитадель Канудуса будет в наших руках!»

«Фанатики в бедственном положении!»

Но начиная с 27 июля к побережью, в сторону столицы Баии, начали двигаться более достоверные вести и их носители – живые документы катастрофы…