Оказавшись в самой гуще этой губительной путаницы и смятения, командующий экспедицией решил оборонять занятую позицию. Иного решения и быть не могло. Вновь под конец яростной атаки войско было вынуждено остановиться, застряв в безвыходном положении. И наступление, и отступление были в равной степени невозможны.

К вечеру войско встало на узкой полосе на краю поселения – заняв примерно пятую его часть, восточную, – на широком отроге, который раскинулся с севера на юг и спускался к площади. Здесь дома были недавней постройки, они стояли не так кучно. Необычайно разросшийся Канудус выплеснулся за пределы низменности, на которой зародился, и распространился по хребтам окрестных холмов.

Один из таких пригородов и заняло войско. К само́й цитадели с ее оригинальным и варварским обличьем, строго говоря, не подошли. Она была совсем рядом, угрожающе стояла напротив – без стен, но непобедимая, выставившая на пути нашествия тысячи дверей, тысячи входов в спутанную сеть извилистых переулков.

Но сделать больше того, что уже было совершено, оказалось невозможно. Линия передовых отрядов, далеко проникших вперед, окончательно оформилась. В глубоком гроте, спускавшемся по склону Фавелы, на краю левого фланга, окопался 5-й полицейский батальон, рассредоточившись вплоть до правого берега Ваза-Барриса и там соединяясь с 26-м пехотным. Тот, в свою очередь, разделялся на две части, чтобы примкнуть к 5-му линейному, который стоял у кладбища. Затем шли один за другим: 25-й батальон у задов старой церкви; 7-й батальон параллельно восточному краю площади; за ними к северу, теряясь в лабиринте домов, шли 25, 40 и 30-й. С этой точки и в направлении тыла передовая линия – здесь были развернуты отряды 12, 31 и 38-го батальонов – изгибалась, отдаляясь от домов и замыкая правый фланг лагеря, в котором, на противоположном гребне, находился штаб экспедиции, обороняемый 14, 32, 33 и 34-м батальонами и кавалерийским отрядом.

Остаток дня и бо́льшую часть ночи употребили на устройство траншей, укрепление стен домов плитами и камнями и поиск редких мест, куда бы не долетали пули. Эти работы требовали высочайшей осторожности. Солдаты сгрудились у самого поселения, и безжалостный враг наблюдал за ними. Он стал меньше стрелять, но потому лишь, что вернулся к своим засадам: в каждой щели, в каждой стене мерещилось дуло ружья и пытливый взгляд. Выходя за угол, солдат обрекал себя на смерть.

Начали понимать, что положение было более неудобным, чем стояние на Фавеле. Там, по крайней мере, была надежда на атаку и победу; еще можно было презирать врага, отвечающего издалека, из укрытий. Теперь не осталось и этой иллюзии. Вот он, жагунсу – непокоримый, – готовый к рукопашной схватке. Он не устрашился близости захватчиков, профессиональных военных, посланных к нему с «большой земли». Те находились теперь в двух шагах, бок о бок, укрытые теми же глинобитными крышами, в считаные минуты увеличив население священного поселения на три тысячи душ. Но совсем не нарушили его исходный распорядок. На закате дня колокол на старой церкви спокойно бил «Аве Марию»; а потом из обширных недр новой церкви донеслись меланхоличные молитвы…

Все дневные волнения казались обычным и ожидаемым происшествием.