Это произошло во время последнего рывка. Войско, получившее подкрепление в виде 4-й бригады во главе с полковником Карлусом Телесом, чей штаб пал почти в полном составе, ринулось на последний горный склон, когда крайние фланговые соединения под непрекращающимся огнем быстро отходили вправо, оттесняя противника, невидимого на обнаженной и плоской равнине, которая при этом лежала перед ними как на ладони. На авось, без особого плана устремились в направлении еще зеленевшего момбина. Это было единственное дерево, что росло на том участке. Быстрые и непрерывные, как будто стрелял один человек, выстрелы обрушились на них спереди. Обстрел сметал солдат, рассеивал их ряды, бойцы падали один за одним. Многие из них остановились, не в силах понять, откуда на этой голой равнине ведется стрельба, ведь неуловимому противнику негде было на ней спрятаться. Другие же отважно бросились к одиноко стоящему дереву. И в нескольких шагах от него наконец увидели загорелое и грубое лицо, едва выдающееся над краем круглой пещерки на уровне земли. Тут жагунсу, не выпуская оружия из рук, стремглав выскочил из укрытия и, скользнув по склону, исчез внизу, среди скопления гротов. Триста с лишним стреляных гильз на дне траншеи говорили о том, что свирепый охотник уже долго находился в этой хитроумно подготовленной засаде. Всё пространство вокруг нее было изрыто расположенными по кругу точно такими же траншеями. Дно всех них было усеяно такими же остатками боеприпасов, свидетельствовавшими о недавнем пребывании в них стрелка. Как будто опасные фугасные заряды были разложены повсюду. Земля взрывалась под ногами пехоты. Вытесненные из укрытий, жители сертанов отступали в другие, и вот уже новые траншеи полыхали частыми выстрелами, пока их снова не бросали, – и так жагунсу постепенно сосредоточивались в поселении, к чьим первым домам наконец подступили к десяти часам утра.
В восточном направлении дома Канудуса располагались на обширном склоне, чье направление примерно соответствовало меридиану; западная часть склона полого спускалась к церковной площади. Войско заняло эту господствующую высоту, растянувшись по ней прерывистой и перекрученной линией, уходившей налево, к Ваза-Баррису. Некоторые солдаты тогда стали использовать завоеванные лачуги как укрытие. Но большинство, подгоняемое офицерами, которые показали себя способными на более великие дела, еще наступало, осыпаемое молниями выстрелов, к задам старой церкви. 6-я бригада и 5-й полицейский батальон прорвались через сухое речное русло, завершая это наступление, которое оказалось последним броском.
Больше войско не продвинулось ни на шаг. Оно заняло незначительную часть предместья варварского города и было не в силах довести дело до конца. Засыпанный телами раненых и погибших тыл являл собою впечатляющую картину поражения. Тем не менее между ними еще проехали две подталкиваемые вручную пушки. Вскоре их ввели в дело, установив над церквями, и оба орудия начали мерный обстрел – пока на окутанной дымом вершине Фавеле ревели, словно укрытые мглою бури, батареи полковника Олимпиу да Силвейры. Но под ударами падающих на него сверху снарядов и под обстрелом по всему восточному периметру поселение лишь усилило ответный огонь. Выпущенные оттуда бесчисленные пули прорезали глинобитные стены домов, в которых прятались нападающие, убивая их на месте. Новая церковь с берега реки несла смерть 6-й бригаде. 5-й полицейский батальон спасло от массового расстрела то, что он укрылся в узком и извилистом гроте.
Палящее солнце усугубило тяжелейшее и сложное положение. Битва, начатая в двух километрах отсюда, продолжалась с особой жестокостью у подступа к домам.
Тогда командиры 3-й и 4-й бригад, успевшие добраться до кладбища у старой церкви, потребовали встречи с генералом Артуром Оскаром. Тот явился, дойдя до места пешком (редкие дома на гребне горы оставались неважным прикрытием); это был пример несравненной отваги. Его встретили полковник Карлус Телес, командир 5-го линейного батальона, и капитан Антониу Салес; все они получили, уже находясь в укрытии, тяжелые ранения. Быстрое совещание прошло в жалкой лачужке. Вокруг царил беспорядок: грохот выстрелов, топот безумной беготни, пронзительный трубный глас, отрывистые команды, гневные возгласы, крики боли, мольбы и стоны. Разброд.
Батальоны расстроились, и каждый дрался сам за себя. На фоне боевых соединений, случайным образом сбитых из рядовых всех полков, – они скапливались за непрочными глинобитными стенами, укрывались за углами и отчаянно дрались, – храбрецы стали естественным образом заметнее прочих. Все надежды угасли; и, как обычно происходит под конец сражений, животный инстинкт самосохранения под видом героизма беззастенчиво являл себя в самой примитивной форме смелости. Безучастные к судьбе своих товарищей, боевые группки вели бой за свою жизнь в узком пространстве домов, в чьих стенах, подобно жагунсу, они проделывали бойницы, прятались по углам, разбегались по просветам улочек, едва не столкнувшись с врагом, сражались почти врукопашную, действовали наугад, самостоятельно. Голодные и мучимые ужасной жаждой, солдаты проникали в скромные жилища, не видя поначалу ни зги в этих узких ящиках без окон, и забывали о жильцах. Наощупь искали в них кувшин с водой, корзину с мукой. И нередко падали, сраженные выстрелом в упор. Могучие солдаты, тяжело дыша после четырехчасового боя, находили здесь свою смерть, и многие из них были убиты хрупкими женщинами. Некоторые оказывались под стать мужчинам. Старые смуглые мегеры со сморщенным лицом, сыпящим искрами взглядом, неприбранными космами бросались на оккупантов, как фурии. А когда те хватали их за горло, почти придушив мощными руками, таскали за волосы, бросали на пол и пинали сапогами – старухи не сдавались. Умирая в звериной ярости, они призывали на головы нападавших ужаснейшие проклятия…