Все ждали спасительную бригаду. Если бы враг захотел, он мог бы устроить на нее налет в окрестностях Розариу или Анжику; тогда экспедиция оказалась бы обречена. Таким было всеобщее убеждение. Войско могло позволить себе какую-никакую оборону занимаемой позиции, но держать ее более восьми дней у него бы не хватило сил. От полного разброда спасал только престиж отдельных командиров. В некоторых бригадах начинавшееся неподчинение сдерживалось личным уважением к командованию.

Генерал Артур Оскар, который вначале упрямо настаивал на необходимости стоять на месте в ожидании призрачного подкрепления, теперь находил себе оправдание в полной невозможности сдвинуться с места.

Тогда он показал свое единственное примечательное военное качество – тенденцию врастать в занятые позиции. Это свойство контрастирует с его личными качествами противоположной природы. Беспокойный и шумно несдержанный; предпочитавший в военном деле его рыцарскую, стремительную сторону; с почти фанфаронскою бравадой повествовавший об изумительных подвигах; несравненный в своей способности вообразить невероятнейшие сражения; всегда находивший в самом тяжелом положении такие слова ободрения, которые придавали подобным обстоятельствам ноту героического жизнелюбия, причем облекалось это подбадривание в хлесткие фразочки на красноречивом, остром и ярком военном жаргоне; всегда неустанно демонстрировавший все признаки нервного и сильного темперамента со всеми соответствующими поползновениями и нетерпением; этот генерал, находясь в походе, где как нельзя кстати пришлись бы эти примечательные свойства, преображается и, к изумлению знающих его людей, следует одной лишь тактике – тактике неподвижности.

Он сопротивляется; и не отдает приказаний.

Непоколебимо неподвижный перед лицом врага, он не тревожит его хорошо спланированными набегами и стремительными атаками; он противопоставляет ему тормозящую силу инерции.

Он не сражается с ним – он его выматывает. Он не побеждает его – изнуряет.

Руководя экспедицией, он полностью перенесся в конец сражения; с самого начала похода он был поглощен последним этапом кампании, абстрагируясь от всех промежуточных обстоятельств; и, проводя необычное наступление – без баз и без операционных линий, он не предусмотрел возможность неуспеха, вероятную необходимость отступления.

У него был один план – идти в Канудус. Всё прочее было второстепенно. Привести шесть тысяч штыков на берега Ваза-Барриса и выиграть сражение любой ценой, во что бы то ни стало. Он не отступит. Изменив одно слово в классическом изречении римского полководца, он пустился в путь.

Пришел, увидел – и застрял.

Если 28-го числа он не мог идти в наступление, поскольку только что с опозданием исправил ошибку, допущенную при оставлении обоза, то 30-го числа, по свидетельству его лучших помощников, это следовало сделать. Но сделано не было. Тем временем обе колонны сомкнулись, а мятежное поселение находилось на расстоянии выстрела из «манлихера». Таким образом, первая ошибка была дополнена второй, и генерал поставил себя в неудобное положение; ситуация могла оказаться безвыходной, если бы не своевольный ход событий.

Однако он не унывал. Он разделил общую судьбу со стоическим смирением, непоколебимый и неподвижный…

«Не бывать такому, чтобы у меня затряслись поджилки!» – это была его любимая фраза, которой он, как саблей, резко перерубал цепь самых унылых замечаний или комментировал обескураживающие обстоятельства.

Но войско, удерживаемое в силках необычайной осады, чьи эластичные кольца то разжимались на время атак, то вновь восстанавливались, после того как их прорывали; уставшее вечно отгонять противника, никогда не разбивая его окончательно; ощущавшее серьезность своего бедственного положения, – не выдержало бы долго. Оно ослабевало, и у него начинали трястись поджилки. Уже звучали сдержанные упреки в адрес воображаемых виновников несчастья. Уполномоченный главного квартирмейстера был – и тогда, и после – всеобщим козлом отпущения. «Это он во всём виноват», – твердила всеобщая нелюбовь. Никто не задумывался, что это нелогичное обвинение полностью относилось к верховному командованию: оправдывать его в такой ситуации означало бы признать его величайшую провинность – тот факт, что он забыл о своей безусловной независимости в качестве верховного руководителя.

Действительно, судя по тому, что уполномоченный главного квартирмейстера оставался при своей должности, этот чиновник пользовался полным доверием командования. Судорожно сжимая расчетливый карандаш, которым он постоянно возбуждал всеобщее нетерпение, он бесполезно просиживал на Фавеле; совершал операции сложения, вычитания, умножения и деления; вводил в уравнение переменную голода; рассуждал о превосходных решениях с фантастическими подводами; рассчитывал дифференциал всё возрастающих лишений; сооружал удивительно абстрактные формулы с мешками муки и ящиками вяленого мяса; воображал несуществующие обозы…

Вот и все его усилия. От 1-й бригады не было вестей. Батальоны, что каждый день высылались к Байшасу, возвращались, не обнаружив и следа ее на пустых дорогах. Один из них, 15-й, находившийся под командованием капитана Гомеса Карнейру, вернулся 10-го числа из своего бесплодного патрулирования, ведя с собою, как будто судьба смеялась над ними, быка, одного-единственного быка – исхудалого, изголодавшегося, едва передвигавшегося на иссушенных ногах – всего одна арроба мяса на шесть тысяч голодающих…