И над этим всем царила понурая монотонность. Неизменная череда одних и тех же картин, возникающих в один и тот же час в одном и том же виде на одной и той же бедно обставленной сцене, вызывала у усталых бойцов смутное ощущение, как будто время остановилось.

Вечером или в течение дня, в те редкие моменты, когда выстрелы на время прекращались, некоторые из солдат развлекались, рассматривая неприступное поселение. Тогда они осторожно, вдоль склонов, держа увеличенную дистанцию, шли в укрытие, из которого могли безопасно наблюдать. И в глазах начинало рябить от запутанной сети рассыпанных внизу домов. Они считали: один, два, три, четыре тысячи, пять тысяч домов! Пять тысяч домов – а может, даже больше! Может, там шесть тысяч домов! Пятнадцать, двадцать тысяч душ – сокрыты в этой вавилонских масштабов деревне… И все невидимые. Время от времени на узкой улочке на миг возникал силуэт: кто-то быстро бежал или устремлялся к большой пустынной площади, чтобы затем снова исчезнуть. И больше ничего. Вокруг – загадочные руины библейского пейзажа: бесконечная печаль голых, безлюдных холмов без деревьев. Огибавшая их река без воды превратилась в длинную пыльную дорогу; дальше, куда ни кинуть взор, – извилистый пояс горных хребтов, точно так же пустынных, отчетливо пропечатывающихся на фоне ясного горизонта, точно огромная рама всей этой странной картины.

Здесь оживало прошлое. Как будто земля на определенных своих участках переживает одни и те же драмы, здесь, что ни говори, всё напоминало уголок Идумеи[294], ту легендарную территорию, что идет вдоль южного берега Асфальтового моря[295]; тот край, который неустанные проклятия пророков и жаркие ветра с йеменских равнин сделали бесплодным до скончания веков…

Поселок – «слитый в одно», как евангельские города[296], – венчал видение.

С наступлением ночи оттуда поднимался, долгим отзвуком прокатываясь по бесприютным холмам и разносясь среди покоя скалистой земли, пока не превратится в неразличимое эхо, что отражается в далеких горах, звон «Аве Марии»…

Разбуженные этими спокойными голосами, пушки Фавелы принимались рычать. Траектории снарядов скрещивались над скромною колокольней. Над нею и вокруг нее разрывалась шрапнель. Но медленные, звучавшие с полуминутными интервалами, нежные голоса без усилий возносились над какофонией атаки. Невозмутимый звонарь ни на секунду не отступал от священного интервала. Он не терял ни единой ноты.

Однако по завершении религиозной миссии, не успело еще утихнуть эхо последнего звона, как тот же колокол начинал ходить ходуном в пронзительном набате. По верхушкам церквей проносилась волна воодушевления. Словно зажженный фитиль, она распространялась по поселению. Устремившись через площадь, она уносилась к подножию холмов; достигала их – и на войско обрушивался мощный и жестокий ответ, заставляя пушки замолчать. На оба лагеря опускалась мертвенная тишина. И тогда солдаты слышали, как в массивных стенах храма, наполовину обращенного в руины, смутно и загадочно звучит меланхоличная мелодия молитв…