Это сделало агонию несчастного храбреца невыносимой. Обуреваемый гневом, он отдал свой последний приказ: составить соответственный акт, упомянув в нем о его, командира, протесте, с отметкой об оставлении воинской службы.

Тем не менее суровый разнос военачальника, раненного двумя пулями, не тронул остававшихся в полном здравии офицеров.

Их окружали еще совершенно пригодные к бою сотни солдат, где-то около восьмисот человек; у них оставалось две трети от общего количества боеприпасов; они занимали господствующую высоту, что давало преимущество над врагом…

Но кампания в сертанах той ночью начала принимать загадочные очертания, которые сохранит до самого конца. Солдаты, в большинстве своем метисы, точно такие же выходцы из глубинки, пришедшие в подавленное состояние из-за необъяснимого удара, который сразил их считавшегося непобедимым военачальника, оставались во власти волшебных чар; их обуревал сверхъестественный ужас, а экстравагантные замечания только его усугубляли.

Брутальный и могучий жагунсу растворялся неуловимым призраком. Как правило, бойцы, даже раненные во время недавней атаки, не видели ни одного; другие, участвовавшие в предыдущей экспедиции, свято верили, смятенные и сраженные удивительным чудом, что видели двух-трех оживших главарей, которые, твердили они, были убиты в Камбайю; и всем, даже самым недоверчивым, стало мерещиться что-то анормальное в почти невидимых воинах-призраках, перед которыми они бессильно бежали, едва успев их различить – рассеянных, немногочисленных, бесстрашно разбивающих неприятеля среди руин и без ущерба для себя шагающих по углям объятых пламенем домов.

Дело в том, что большая часть солдат была родом с севера и с детства они слышали легенды об одном и том же герое – Антониу Консельейру. Его необычайная история, его чудеса, его подвиги несравненного волшебника казались им – теперь – правдоподобными; неопровержимым и ужасающим подтверждением тому была нынешняя катастрофа.

Посреди ночи тревога разрослась неимоверно. Часовые клевали носом в хлипких рядах каре, внезапно вздрагивали, спросонья едва сдерживаясь, чтобы не забить тревогу.

Неопределенный гул прогнал царившую вокруг тишину, поднимаясь по склонам. Но то не был глухой марш атаки. Хуже. Внизу, в невидимом поселении, враг – молился.

И этот удивительный покой – грустные литании, раздававшиеся с поля боя, что лежало в руинах, и в которых преобладали не мужские возгласы, а женские голоса, – в тот час внушал трепет. Он действовал по контрасту. Отрывистые и исполненные боли призывы «Господи, помилуй» вторгались в бормотание изумленных солдат страшнее энергичного нападения. Они красноречиво говорили, что противника, настолько преображенного верой, не победить.

Отступление было необходимым.

На рассвете новая страшная весть сделала эту необходимость срочной. Полковник Морейра Сезар скончался.