Бой начался героически, всё войско двинулось вперед под звуки горнов для каждого из родов войск; вновь запел колокол старой церкви, и со стен и крыш ближайших к реке жилищ зазвучали выстрелы, и одновременным залпом отозвались мушкетоны скопившихся в новой церкви стрелков.

Пользуясь благоприятными условиями местности, 7-й батальон шел быстрым шагом под градом свинца и камешков[250] к берегу реки. Вскоре на склоне противоположного берега подошли ко входу на площадь первые группы солдат, совершенно забыв о боевом построении. Некоторые упали прямо там или покатились в воду, окрашивая кровью уносившие их воды. Большинству удалось пройти вперед, несмотря на перекрестный обстрел. Далеко на левом фланге одно крыло 9-го батальона, преодолевая тяготы марша по пересеченной местности, заняло позицию позади новой церкви, пока 16-й батальон и правое крыло 7-го заходили с центра. Тогда начался полномасштабный бой, который свелся к одному лишь этому бесстрашному наступлению. После него не было никакого даже простейшего перестроения или комбинированного маневра, которое выдавало бы наличие военачальника.

Бой начал делиться на опасные и бессмысленные стычки, в которых бесславно растрачивалась отвага. Иначе и быть не могло. Канудус, представлявший собой клубок закоулков меньше двух метров шириною, что пересекались под разнообразными углами, казался, со своими глинобитными стенами, весьма уязвимым, но то была иллюзия. Это было хуже многоугольной крепости, защищенной прочными казематами. Полностью открывая себя агрессору, которым ничего не стоило уничтожить его силою оружия, руками разбить стены и сломать глиняные крыши, раздавить его, он обладал неустойчивостью и предательской гибкостью громадной сети. Напасть на него, разбить его, покорить, снести, сравнять с землей было легко; овладеть им было гораздо труднее. Выступая как дополнение к опасной тактике жителя сертанов, он был ужасен тем, что не сопротивлялся. Он не противопоставлял плотность кирпича ударной силе и поражающей способности снарядов, которые увязали в строениях и не разрывались, а лишь продырявливали какой-нибудь десяток крыш. Он не приводил в замешательство даже самые немногочисленные звенья нападающих, где бы они ни находились после перехода через реку. Он манил к себе атаки, неудержимо манил могучие наступления, потому что натиск противника, в опьянении близкой победы рассыпающегося по петляющим улочкам, был необыкновенным ресурсом его удивительной обороны.

Неприметная деревушка должна была войти в мрачную историю поверженных городов благодаря своей трагической оригинальности.

Будучи целой, она была максимально уязвимой; превращенная в развалины, она становилась могучей.

Она сдавалась, чтобы победить, неожиданно возникая из праха перед изумленным захватчиком, непобедимая, в руинах.

Потому что железные силы армии, которые поразили ее и разрушили, раздавив, превратив ее в бесформенную массу черепков и бревен, ощущали себя связанными по рукам и ногам, зажатыми между глинобитными блоками и лианами, как неопытный ягуар, что свирепо и беспомощно мечется внутри крепкой ловушки.

Быть может, это охотничьи обычаи жагунсу подсказали им создание внушающей изумление «крепости-ловушки».

И отряды полковника Морейры Сезара сами привели ее в действие.