Воспрепятствовать этому процессу было нечем. Предыдущее правительство, возглавляемое маршалом Флориану Пейшоту, в силу сложившихся в тот момент особых обстоятельств действовало наступательно и сокрушительно. Однако, борясь с нарастающим неповиновением в ходе череды мятежей, оно усугубило нестабильность в обществе и в определенном роде усилило болезнь, которую собиралось излечить; правительство Флориану Пейшоту открыто нарушало конституционный порядок. Так, триумфально придя к власти в ответ на государственный переворот, нарушающий конституционные гарантии[226], Флориану Пейшоту создал процесс приостановки гарантий; упрямо держась Конституции, он душил ее; подняв Законность на знамя всех своих устремлений, он действовал так, что это слово, которым оправдывались все преступления, стало обозначать обратное – царство беззакония.

Таким образом, несгибаемый Железный маршал[227] – может быть, невольно, поскольку его истинная сущность всё еще представляет собою неразгаданную загадку, – обнулил миссию, которой сам себя посвятил. Неосознанно прибегая при возникновении превышавших его силы кризисов ко всем мерам, ко всем средствам и ко всем сторонникам, откуда бы они ни происходили, он действовал совершенно за пределами общественного мнения страны, заключив себя в круг страстей и интересов партии, которая за весьма редкими исключениями состояла из всех амбициозных посредственностей: движимые естественным защитным инстинктом, они избегают суровых требований более образованной части общества. А подавив в последние дни своего правления Сентябрьское восстание*, объединившее все разнообразные восстания и бунты предшествовавших лет, он заронил семена более опасных мятежей – те пока пребывали в латентном состоянии, но могли в любой момент проявиться.

Уничтожая бунтарей, он создавал новых. С беспорядками он боролся беспорядком. Уйдя от власти, он не взял с собой всех, кто сопровождал его в тяжелейших перипетиях руководства страной. Осталось множество агитаторов, закаленных в бесконечных схватках; этим агитаторам подражали на более низких уровнях, куда естественным образом скатывалась борьба. Они демонстрировали – и противостоять такому было нелегко – возможности легкой и даже головокружительной карьеры с нуля; это стало возможно в новых внутриполитических условиях.

Тогда проявилось самое что ни на есть обыкновенное свойство коллективной психологии: застигнутое врасплох большинство населения инертной и абсолютно нейтральной страны стало способствовать воспроизведению всех наиболее достойных осуждения тенденций, которые каждый гражданин, взятый в отдельности, считал негодными и порицал. Согласно инстинктивному процессу, который в социальном плане напоминает наследие очень древней биологической предрасположенности, столь хорошо отраженной в психическом «миметизме», о котором нам говорит Сципион Сигеле*, сознательное, но скромное большинство отчасти перенимает моральные свойства вставших над ним дерзких посредственностей. Тогда на трибунах, в печати и на улицах – особенно на улицах – появились личности, которые в нормальных обстоятельствах не выдержали бы собственной нелепости. Без идеалов, без благородных целей, крутясь в узком кругу идей, в которых подозрительный энтузиазм по отношению к Республике сочетался с перенятым из прошлых эпох нативизмом[228] и с грубой пародией на нелицеприятное якобинство, те агитаторы начали предосудительным образом эксплуатировать наследие прежних лидеров и, фигурально говоря, гальванизировать труп. Гроб маршала Флориану Пейшоту был превращен в ковчег завета безнаказанного бунта, и имя великого человека стало лозунгом беспорядка.

Преступное самоустранение мыслящего большинства позволяло любые эксцессы; и на фоне общего безразличия всем легковозбудимым посредственностям удалось оставить в той эпохе, к счастью мимолетной и краткой, живейший след. Им было мало существовавших расколов, их не страшило отчаянное экономическое положение: они жаждали расширить первые и довести последнее до состояния безвыходности. А поскольку от аболиционистского движения* до провозглашения Республики армия, вопреки логике, становилась ключевым выразителем народных волнений[229], они обхаживали ее, добивались ее симпатий, привлекали шумно и неблагоразумно.

Тем временем из всей армии один полковник пехоты, Анто́ниу Море́йра Се́зар, унаследовал, казалось, редкое упрямство великого подавителя восстаний[230].

Политический фетишизм требовал божков в мундире.

Его выбрали новым идолом.