Новая неудача правительственных войск, оказавшаяся неожиданной для всех, совпала с критическим этапом нашей истории.

Еще не оправившись от плачевных последствий кровавой гражданской войны, заключившей в себе бесконечные мятежи и восстания, что начались с первых дней установления Республики, бразильское общество в 1897 году неспособно было противостоять проникновению всевозможных революционных и диверсионных элементов. И когда в будущем кто-нибудь вознамерится в свете красноречивых документов определить его любопытную психологию в тот период, то покажет неспособность народа адаптироваться к верховному законодательству только что установленной политической системы[224], как если бы новый строй, чрезмерно опередив ход неспешной эволюции, имел своим основным итогом распространение по стране, погрязшей в монархическом маразме, сильнейшего бунтарского духа, который толкал Республику в пропасть, где катастрофы неустанно сменялись неурядицами и наоборот.

Гражданское правительство, пришедшее к власти в 1894 году[225], не имело ключевой опоры в виде организованного общественного мнения. Оно приняло страну, поделенную на победителей и проигравших. И оно было бессильно исправить положение, которое, не являясь открыто революционным, но и нормальным не являясь, в равной степени не поддавалось что использованию силы как высшего аргумента, что спокойному действию законов. Власть столкнулась с обществом, которое, скачкообразно переходя от крайней расслабленности к крайнему ригоризму, от бесконечных заговоров к повторяющимся осадным положениям, как будто отражало глубокий контраст между своей несовершенной интеллектуальной организацией и непонятными принципами республиканского устройства.

Таким образом, поскольку власти было нечем заменить медленную работу эволюции, чтобы поднять первую до уровня второго, она позволила произойти обратному: высший смысл демократических принципов пропадал – растворяясь в софистике, искажаясь, делаясь ничтожным.