Это было плохо.

Вид военных приготовлений в ожидании выступления в поход внушил жителям преждевременную мысль о триумфе; а войско, заразившись этой спонтанной верой, разделило их надежды.

Фанатикам заранее уготовили поражение.

При этом мысль о возможном поражении является парадоксальной составляющей военных успехов. Именно она – лучший стимул победителей. Вся военная история состоит из удивительных контрастов. Кроме того, война – дело чудовищное и совершенно лишенное логики. В своем текущем виде это высшая техническая организация, которая тем не менее несет на себе все родовые пятна и отметины лежащего в основе всего бандитизма. Стратегическая строгость, тактические ходы, надежность страшных машин, высокий дух мрачного искусства, которое облекает в холодную математическую формулу взрыв шрапнели и впрягает в прочные параболы неудержимый полет пули, – всё это никак не смягчает первобытную человеческую тягу к насилию. Именно она является движущей силой бойцов.

Уверенность в опасности стимулирует. Уверенность в победе расхолаживает.

Тем временем весь народ был совершенно уверен, что экспедиционные войска ждет победа. Осознавай они опасность, они быстро бы пришли в движение и застали бы противника врасплох. Уверенность в успехе задержала их в Монти-Санту на две недели.

Рассмотрим этот случай. Командир экспедиционного корпуса оставил в Кеймадасе значительное количество боеприпасов, чтобы не задерживать поход еще больше и не дать врагу и дальше укрепиться. Таким образом, он намеревался стремительно атаковать. Рассерженный тяготами пути, в числе которых было почти полное отсутствие транспорта, он собирался как можно скорее отправиться в логово повстанцев, даже если для этого нужно будет взять боеприпасов столько, сколько солдаты смогут нести на себе. Однако этого не произошло: чем быстрее покидаешь один населенный пункт, тем больше неосознанно медлишь в другом. Долгая стоянка могла быть оправданна лишь в том случае, если бы командир, лучше отдавая себе отчет в серьезности происходящего, воспользовался этим для укрепления своего войска и послал бы в Кеймадас за оставшимися боеприпасами и снаряжением. В этом случае задержка была бы компенсирована полученным преимуществом: потеря в скорости была бы уравновешена прибавлением в силе. Бесстрашный план, сводившийся к стремительному нападению и штурму, был бы заменен более медленной и более надежной операцией. Командир так не поступил, а сделал с точностью до наоборот: после долгого безделья в Монти-Санту корпус выступил с еще меньшим количеством снаряжения, чем две недели назад, когда он в него вступал; таким образом, и без того скупые запасы уменьшились еще раз. Тем временем беспрестанно поступали сведения о количестве и ресурсах фанатиков, что противоречило оптимизму пропагандистов легкой победы. А в разбросе мнений – одни утверждали, что фанатиков не более пятисот, другие умножали это число десятикратно, до пяти тысяч, если не больше, – нужно было найти какую-то разумную середину. Кроме того, в череде осторожных слухов и разносимых злыми языками сплетен всё отчетливей стало проступать предположение об измене. Под подозрение попали влиятельные местные заправилы, давно поддерживавшие отношения с Консельейру, что давало вескую причину подозревать их в его тайной поддержке в виде поставки ресурсов и предоставления сведений обо всех передвижениях нападающих. Кроме того, было известно, что даже в обстановке полной секретности принимаемых решений отряд на марше будут сопровождать спереди и по бокам умелые вражеские шпионы, многие из которых, как впоследствии выяснилось, следили за солдатами уже в городе. После стольких потерянных дней и в таких обстоятельствах внезапная атака была недопустима. В Канудусе узнали бы о направлении, выбранном для нападения, достаточно загодя, чтобы укрепить самые труднодоступные подходы, так что, как при столкновении при Уауа, добираться до поселения неизбежно пришлось бы с боями уже по пути. Поэтому уход с плацдарма в том виде, в котором он произошел, был ошибкой. Корпус направлялся к месту сражения так, как если бы возвращался из боя. Снова оставив часть снаряжения, он шел вперед так, как будто, потратив часть запасов в Кеймадасе и почти лишившись их в Монти-Санту, он теперь планирует пополнить их – в Канудусе… Корпус разоружался по мере приближения к противнику. Он оказывался лицом к лицу с неизвестностью, полагаясь исключительно на авось и на ту непрочную основу, что заключена в нашей импульсивной храбрости.

Поражение было неизбежно, потому что промахи всё скапливались и скапливались, свидетельствуя о полном незнании военного дела.

Об этом говорит распределение атакующих сил.

В кратком распоряжении – как если бы речь шла о заурядной расстановке сил и средств – не было и следа упоминания о развертывании, перестроениях и маневрах воинских подразделений в случае легко предвидимых стычек. Не было ни слова о неизбежных внезапных нападениях. Ни слова о распределении воинских подразделений в соответствии с особыми характеристиками противника и со спецификой местности. Следуя рудиментам прусской тактики, перенесенным в наш воинский регламент, командующий экспедиционным корпусом, как будто ведя небольшой отряд по открытой бельгийской равнине, разделил его на три колонны, словно заранее предвидел столкновения, в которых необходимо иметь передовой отряд стрелков, усиление и подкрепление. Больше ничего – кроме вышеописанного подчинения некоторым строгим требованиям из классических учебников военного дела.

А ведь они к этому случаю совершенно не подходили.

По точному представлению фон дер Гольца*, любая военная организация должна отражать черты национального темперамента. Где-то в диапазоне между несокрушимой прусской тактикой, где всё сводится к механической силе снаряда, и нервной латинской тактикой, где всё сводится к кавалерийскому наскоку с мечом, существовал и наш собственный вариант: рискованное фехтование с неуловимыми воинами, чья сила состояла в их собственной слабости, в систематическом обращении в бегство, в безумной смене нападений и отступлений, в неожиданных вылазках – и всё это среди покровительствующей им природы. Никакие снаряды и выстрелы здесь не помогут. С такими противниками и на такой местности не имеет смысла думать о какой-либо передовой. Да и сам бой в техническом смысле этого слова невозможен. Сражению, или, если говорить точнее, охоте на людей, жестокой бойне, в районе Канудуса суждено было свестись к свирепым атакам, хитроумному выжиданию, внезапным стычкам, мгновенным столкновениям, о которых и предположить нельзя, чтобы они вышли из своей первой фазы, чтобы между двумя сериями жестоких обстрелов настал безумный эпилог штыковой атаки. Ввиду особенностей человека и ландшафта эту войну должен был вести революционный стратег-новатор. В ней предстояло внезапно и одновременно сойтись – переплетаясь, сливаясь в одно целое, проникая одна в другую – всем обычно отделенным друг от друга ситуациям, в которых оказывается любое войско в ходе своей непосредственной деятельности. Речь идет о периодах отдыха, о переходах и о сражении. Армия на марше, готовая встретить врага за любым поворотом или даже оказаться застигнутой врасплох его внезапным нападением на свои центральные части, должна отдыхать между сражениями.

Никакого решения относительно действий в столь насущных ситуациях принято не было. Командир ограничился тем, что сформировал три колонны и отправился с ними вперед, противопоставив хитроумной изобретательности жагунсу медлительную мощь трех компактных фаланг, состоящих из беспомощных людей с мощным оружием. А ведь военачальник должен быть немного психологом. Как бы ни был солдат низведен до положения винтика в механизме посредством дисциплины, как бы ни был он близок к жуткому идеалу гомункула, состоящего из мышц, натянутых на кости, как бы его бессознательная энергия ни подавлялась жесткими рычагами, каким бы лишенным нервов, темперамента, свободы мысли, подобно автомату реагирующим на звуки горна он ни был – эмоции войны преображают его. А марш через сертаны пробуждает эти эмоции каждую минуту. Блуждая по неизвестным тропинкам, окруженный дикой и скудной природой, наш солдат, храбрый в присутствии врага, трусит и дрожит каждый раз, когда враг невидим, неуловим, не показывается на глаза, но заявляет о себе из засады. Таким образом, если перестрелка авангарда обычно служит полезным предупреждением для остальных бойцов, в тех аномальных условиях она представляет опасность. Все прочие части отряда почти всегда смешиваются в кучу и, движимые одним и тем же страхом, инстинктивно бегут в арьергард.

Конечно, эти неизбежные обстоятельства следовало учесть. Для смягчения их последствий боевые единицы должны были двигаться на большом расстоянии друг от друга, хотя бы поначалу им пришлось бы действовать совершенно изолированно друг от друга. Это не только подняло бы их боевой дух за счет уверенности в том, что в случае внезапного нападения на помощь придут товарищи, находящиеся за пределами досягаемости врага, что давало им силы на атаку, но и помогло бы избежать всеобщей паники, позволяя спокойно перестроиться. Пусть одному командиру было бы невозможно следить за передвижениями всего корпуса – эффективнее было бы назначить командиров маленьких отрядов, позволив им действовать самостоятельно согласно обстоятельствам; это настоятельно требовало разделения трех колон на небольшие группы. Таким образом корпус подражал бы военным приемам противника, более четко следуя им и обращая против врага ту же тактику – рассеяние, которое только и может смягчить причины неудачи, свести на нет последствия внезапных нападений из засады, создать более оптимальные возможности для боевого реагирования и в конце концов достичь победы единственным возможным путем – путем получения суммы через сложение последовательных отдельных атак.

Итак, войско, рассредоточенное в походе (с момента выхода со своего опорного пункта), должно было постепенно, шаг за шагом наступать на фанатиков, чтобы стянуть все силы в Канудусе.

Всё было совсем наоборот. Войско вышло безо всякого разделения, колоннами, да еще и сохраняя тяжеловесную структуру бригад. Так, скучившись, оно шло по сертанам, пока, наконец, внезапно не рассеялось – в Канудусе…