Их разбудил противник, которого они собирались застать врасплох.

Ранним утром 21-го числа на горизонте возник отряд жагунсу…

Глухое молчание еще спящей земли нарушилось далекими отзвуками могучего хора. Воинственная толпа двигалась в сторону Уауа, распевая протяжные молитвы «Господи, помилуй». Они напоминали процессию кающихся, какие давным-давно устраивали верующие простые люди в попытке умилостивить небеса, когда продолжительный летний зной порождал засуху.

Всё было невероятно, но при этом в точности так. Жители сертанов не воспользовались преимуществом ночного нападения, они пришли с началом дня и уже издали объявили о своем приходе. Они будили соперника к битве.

Но на первый взгляд они не казались воинственными. Впереди себя они несли символы мира: хоругвь Христову и огромный деревянный крест, высокий, как алтарное распятие, что в своих руках держал здоровый детина. Мужчины, вооруженные старыми ружьями, палками погонщиков, косами и дубинами, почти терялись на фоне безоружных верующих, что высоко возносили фигурки и образы святых да забранные с алтарей иссохшие пальмовые ветви[205]. Некоторые, как будто это было священное паломничество, шли, склонив голову к земле и перебирая кокосовые четки. Явление солдат было для них одним из периодических здесь природных бедствий. Они шли на бой с молитвой и песнопением, как будто готовясь подвергнуть решающему испытанию свою набожную душу.

Их было много. Три тысячи – утверждали потом информаторы, скорее всего, троекратно преувеличивая. Но они наступали беспорядочно. Крохотный взвод пехоты, поджидающий их в окрестных каатингах, разметал бы их в считаные минуты.

Но в городке не показывались караульные. Он спал.

По всей видимости, войско дошло прямо до постов часовых. И разбудило их тоже оно. Ошеломленные аванпосты начали беспорядочную стрельбу из карабинов, а затем стремительно отступили к площади, в арьергард, оставив на растерзание агрессорам одного товарища, которого те исполосовали ножами. Только тогда забили тревогу – застигнутые врасплох солдаты бегали по площади и по улицам, полуголые выскакивали из окон и дверей, одеваясь на ходу, налетая друг на друга… Ни о каком боевом построении и речи не было. Один сержант едва успел построить неровную шеренгу стрелков. Ведь жагунсу уже были здесь вместе с беглецами. И на плохо укрепленной линии обороны началась брутальная рукопашная схватка, смешались в кучу противники, выстрелы из пистолетов и револьверов, удары дубиной и прикладом, звон ножей и сабель. Линия обороны была быстро смята. И толпа фанатиков, восхваляя Иисуса и Консельейру, свистя в свирельки из такуары, под развевающейся хоругвью Христовой, подняв в небо святых и оружие, следуя за храбрым рослым курибокой, что нес крест, как таран, наперевес, стремительно ворвалась на площадь…

Всё это произошло почти моментально, и только этот маневр запомнили непосредственные свидетели. То, что имело место после, мы знаем не со слов участников. Это было беспорядочное ярмарочное побоище.

Солдаты, в большинстве своем спрятавшиеся в домах, стреляя через бойницы продырявленных стен, перешли в чистую оборону.

Это их и спасло. Жагунсу, собравшиеся на площади вокруг священных символов, подверглись массовому расстрелу. Один за одним они падали на землю; несмотря на численное превосходство, сражение стало неравным не в их пользу. Им противостояло самозарядное оружие, и на один выстрел из мушкета приходилось сто выстрелов из винтовки Комблена. Пока солдаты щедро осыпали их пулями, жагунсу копались в своих полотняных сумках, по очереди вынимая порох, пыж и пули; затем они приступали к долгому снаряжению своего допотопного оружия: вставляли шомпол в длинный ствол мушкета, медленно наполняли его порохом, работая шомполом, как ступкой, затем досылали патрон, взводили курок и, наконец, производили выстрел; то был акт неподвижного двухминутного героизма в оглушительном опьянении перестрелки…

Поэтому через некоторое время они отказались от невыполнимой операции и набросились на противника с обнаженными ножами, занесенными острыми погонялами и блистающими на солнце серпами.

Но и эта безумная атака не принесла им успеха. Их ряды всё редели под выстрелами противника, стреляющего из надежного укрытия или внезапно возникающего в окнах, взрывающихся всполохами выстрелов. Один невовремя разбуженный и оттого почти голый алферес долго так сражался, наставляя карабин в грудь нападавшим и стреляя в упор; он ни разу не промахнулся, пока сам не повалился убитым на постель, в которой недавно спал и из которой у него так и не было времени выбраться.

Жестокая схватка продолжалась таким образом около четырех часов без единого достойного особого внимания эпизода и без единого тактического хода: каждый сражался сам за себя, действуя соответственно обстоятельствам. Командир отряда взял на себя единственно возможную в наступившем хаосе миссию: с крыльца дома, в котором успел расположиться, он перебрасывал через забор патроны, в лихорадочной спешке извлекавшиеся из вскрытых топором ящиков с боеприпасами.

Жагунсу, всё так же держась вокруг хоругви Христовой, испещренной пулевыми отверстиями и красной, как военное знамя, бежали улицами, окружая поселок, возвращались на площадь в поспешной и беспорядочной круговерти, выкрикивая гимны и молитвы. Мало-помалу это наматывание кругов превратилось в бегство – нападающие признали бесполезность предпринятых усилий, а может быть, надеялись выманить противника на открытую местность.

Как бы то ни было, они постепенно покинули поле битвы. Вскоре они исчезли вдалеке вместе с развевающейся над каатингами священной хоругвью, которая возвращалась в Канудус.

Изможденные солдаты не стали их преследовать.

Уауа представляла собою печальное зрелище. Тут и там дымились пожары. На залитых кровью деревянных полах и балконах, в дверных проемах, на улицах и на томящейся под знойным солнцем площади корчились раненые и лежали мертвые.

Среди них были десятки жагунсу. Сто пятьдесят, согласно официальным данным, – число, едва ли сравнимое с десятью погибшими (алферес, сержант, шесть солдат и оба проводника) и шестнадцатью ранеными со стороны экспедиционного отряда. Несмотря на это, командир, у которого оставалось семьдесят мужчин, способных сражаться, отказался продолжать предприятие. Нападение привело его в изумление. Он своими глазами увидел дерзкую ярость жителей сертанов. Он устрашился собственной победы – если исход битвы можно так назвать. Последствия схватки обескураживали. Полевой врач обезумел – вид бойни свел его с ума. Он остался стоять, ничего не предпринимая, перед ранеными, некоторые из которых получили тяжелые увечья…

А посему отходить нужно было незамедлительно, до наступления ночи – или до новой стычки, сама мысль о которой приводила триумфаторов в ужас. Решение было принято немедленно. Едва похоронив погибших товарищей в часовне Уауа, отряд покинул город под палящим солнцем.

Марш напоминал бегство.

До Жуазейру дошли форсированным маршем в четыре дня. Вошедшие в город солдаты в изорванной форме, раненые, побитые, истощенные, являли собою картину поражения. Казалось, будто жагунсу следуют за ними по пятам. Возобновился исход встревоженного населения. Все локомотивы оставались на железнодорожной станции с горящими огнями. Образовалось ополчение из всех жителей города, способных держать в руках оружие. А по телеграфным линиям на всю страну мчались известия о начале войны в сертанах…