Сегодня ночью мне приснился Джейми. Он нес меня на руках, и ничего больше не имело значения, кроме, может быть, желания долгого поцелуя. Внезапно я поняла, что он хочет от меня ребенка. Хочет очень сильно. Я побежала от него по узкой каменистой дороге и закричала: «Я не готова, нет, нет!» Он догнал меня, я чувствовала его дыхание на шее, он хотел меня обнять, я вырывалась, внезапно вокруг нас стали взрываться бомбы, и я поняла, что, если не рожу ему ребенка, он умрет.

Я проснулась в слезах. Я не поняла этого сна, никогда мы с ним не говорили о ребенке, да и вообще, Джейми согласился не целовать меня до твоего возвращения. Но ни днем больше.

Не так уж неприятно это ожидание. И это желание прикосновений, поцелуев и долгих ласк всегда витает между нами, как обещание счастья.

Время наконец сдвинулось. Солнце задерживается чуть дольше с каждым днем, снег почти весь растаял, и выросли подснежники. Я бегаю со Зверюгой утром и вечером. Я беру с собой фрисби и, когда не могу больше бежать, останавливаюсь и запускаю его как можно дальше. Зверюга летит стрелой, хватает его зубами, бежит обратно ко мне, тормозит в последнюю минуту. «Дай!» – и мой пес кладет его к моим ногам. «Сидеть!» – и он не двигается.

Матильда прибавляет каждый день по новому слову к своему словарному запасу. Она семенит по всему дому, а когда падает, Зверюга тихонько подталкивает ее мордой. Давай-ка! Вставай!

Я знаю, что мама плачет одна в своей комнате. Как папа тогда, во время отпуска. Я не знаю, как к ней подойти. И не знаю, хочу ли я подходить.

В школе дела налаживаются. Директор даже позвонил сказать, что мои оценки стали лучше, и Лоранс очень вежливо поблагодарила его. Потом она так радовалась, что поцеловала меня, пожалуй, слишком крепко на мой вкус. И правда, Джейми не отстает от меня с домашкой. Дани уверен, что Джейми влюблен в мою старшую сестру и помогает нам с уроками просто для того, чтобы бывать у нас дома.

Самое главное – папа снова шлет нам мейлы каждый день. Он пишет, что считает часы до возвращения и мечтает покачать Матильду и спеть ей «Серую курочку». Папа приедет через десять дней.

Сегодня после школы мы пошли гулять на детскую площадку. Было тепло, и Матильда в колясочке лепетала новые слова. Мы оказались у статуи Жанны д’Арк, поднявшей меч, и Джейми сказал, что она напоминает ему меня, что я тоже на свой лад воительница.

– Но я не люблю войну, Джейми, хоть и часто злюсь, хоть и очень сильно чувствовала, как бушует во мне гнев. Война слишком многое разрушает.

– Но ты готова на все, чтобы защитить детей.

– Это правда.

– Знаешь, что я думаю, Лоранс? Надо всегда быть начеку, быть бдительным, иногда выбирать биться до конца, а иногда нет. И для тех, кто решает развязать войну где угодно на планете – то же самое. Прекратить бойню – да. Захватить территорию – нет.

– Значит, никогда не пересекать черту.

– Какую?

– Я много думала о том, какая тонкая черта отделяет солдата от душегуба, обычного человека от убийцы. Я спрашивала себя, пересекла ли я эту черту.

– Ты ее пересекла?

– Нет. Но опасно приблизилась к ней. Карина – та пересекла. Мой отец – не знаю… Боюсь, что да.

Мы с Дани останемся друзьями на всю жизнь. Наверное, потому что мы так сильно дрались и он научил меня мужеству. Еще потому, что Дани всегда говорит правду. У него нет секретов. Он выживший, объяснила мне Лоранс, подранок. У нас-то есть отец, который любит нас хотя бы издалека, а у него никого нет. Он всему учится сам. Поэтому иногда учится наперекосяк. Я отдал ему пуленепробиваемый жилет, мне он все равно велик. Я уверен, что папа полюбит моего нового друга. Но, конечно, не так сильно, как меня.

По всему миру есть дети, которые каждый день живут в войне. Бомбы падают на их дома, им не хватает пищи и воды, они теряют родителей. Мальчиков иногда даже берут в плен, чтобы сделать из них маленьких солдат.

Здесь, в нашей семье, мы пережили лишь отдаленные побочные эффекты – так, кажется, говорят. Я потеряла отца на семь месяцев и навсегда потеряла мать. Я потеряла мою наивность. И, как ни странно, приобрела нерушимую веру в себя. Я стала взрослой слишком быстро и слишком рано. Я горжусь этим, и в то же время мне грустно.

Но если бы ты не ушел, мы продолжали бы жить все вместе, опираться на тебя, не зная, кто мы на самом деле. Твоя война сделала меня настоящей старшей сестрой. А твоего сына сделала мужественным мальчиком.

Это правда, мы могли уничтожить друг друга, разорванные нашими бомбами, прошитые нашими пулями, которые свистели по квартире. Каждый из нас мог ранить Матильду. Но мы справились. Я думаю, мы надолго запомним наш лагерь выживших, разбитый в моей комнате.

Несколько солдат идут по длинному пляжу вдоль Средиземного моря. Среди них Натан. Они прибыли позавчера, спали тяжелым сном в настоящих кроватях, ели, снова спали. Через неделю они вернутся домой. Их миссия окончена.

Сегодня они говорят между собой о том, что было там. Вообще-то, очень мало говорят. Им трудно найти слова. Они предпочитают шутки, дразнилки, обильную пищу, спиртное и долгие прогулки у моря. Натан, как и все остальные. Но он все же ищет слова. Он говорит:

«Я вернулся на войну, потому что… Это было давно, в Боснии, во время миротворческой миссии. Мы каждый день приходили в маленькую деревню – показать, что мы здесь. Однажды утром ко мне подошел маленький мальчик, и я дал ему кусок шоколада. Он пришел и завтра. И послезавтра.

Через несколько дней, подходя к деревне, мы услышали выстрелы. Нам был дан приказ не вмешиваться. Мы остались на расстоянии. Тот мальчик погиб. Я так себе этого и не простил. Мой долг был его защитить».

Ты больше не в опасности. Все кончено. Ты в промежутке между здесь и там. Ты написал мне из гостиницы, где отдыхаешь, где вы пытаетесь снова стать обычными людьми, папами, друзьями, приятелями. Вы пытаетесь вернуть себе взгляд, который не будет пугать нас, ваших детей, голос, который не дрожит и не надрывается. Ты делаешь все, что нужно, чтобы преодолеть свои кошмары. Я знаю. Ты мне это написал. Ты возвращаешься через три дня. Мне не терпится тебя увидеть и в то же время страшно.

Здесь, папа, твои дети в безопасности в убежище, которое я создала для них, для Дани и для себя. Я берегу их. Сегодня вечером на сон грядущий я в тысячный раз прочла «Синего пса». Мальчикам он никогда не надоедает.

Знаешь что? Я и сама стала большим Синим псом. Я тоже могла бы бороться всю ночь, чтобы спасти их. Я бы не дала слабины. Билась бы до смерти. Я стала сильной, такой сильной, что в будущем ни один взрослый не сможет отдавать мне приказы. Я вью им гнездо каждый вечер. Я успокаиваю их тревоги. Я вождь разоренного клана. Ты так же чувствуешь себя в роли сержанта?

Не знаю, где я нашла всю эту нежность, Натан. Не знаю, где я нашла все это мужество и волю к защите детей. Это так сильно, это больше меня самой и наполняет меня странным счастьем. Может быть, именно это Карина потеряла, когда перестала нас любить: желание защищать своих малышей.

Дани подрос и окреп, с тех пор как он бьет мешки с песком. Правда, он на год старше меня. Он сказал, что хочет стать профессиональным боксером и выиграть золотой пояс. Или будет полицейским, чтобы ловить убийц, насильников и торговцев наркотиками. Во всяком случае, он хочет драться всю жизнь, каждый день.

А я не хочу больше драться, как раньше. Стычки на холме для меня кончены. Это было только для того, чтобы спасти моего папу. Он прислал мне особенный мейл, для меня одного, перед самым возвращением. Он написал, что я ношу имя маленького мальчика, которого он знал в Боснии, и что этот мальчик погиб на войне. Он хочет, чтобы я носил его имя с гордостью.

Ну вот. Ты приезжаешь завтра вечером. Здесь Карина собирает чемоданы. Я слышу, как она ходит в своей комнате. Она мало что берет с собой, немного одежды, ноут. С этого вечера она будет жить у Валери, пока. Пока – что? Не знаю. Она больше не вернется в нашу квартиру.

Сегодня она постучала в мою дверь. Я не хотела с ней говорить. Как только приближается Карина, мне хочется плеваться и кусаться.

Но она стучала настойчиво, потом приоткрыла дверь. И стала с порога объяснять мне то, что я и так уже знаю. Не забыть про Матильдины прививки, холодильник полон твоей любимой еды, тебе как будто лучше, вы много писали друг другу в последние недели, вы кое-что уладили между собой.

– Может быть, я могу попросить твоего отца, чтобы он нанял помощницу по хозяйству, как ты думаешь?

Я пожала плечами. Молчать. Не вступать с ней в разговоры.

– Вам будет гораздо лучше без меня, – добавила она.

Это правда, сказать тут нечего. Она шагнула ко мне. Я жестом остановила ее.

– Я хочу всего лишь вернуть себе свою жизнь, Лоранс. Свою жизнь, и больше ничего. Армия украла у меня жизнь. Я рожала детей, потому что Натан их хотел, он обожает детей… он думал, ваше присутствие излечит его от старых демонов, удержит здесь. Но не вышло.

На этот раз меня прорвало.

– Оставь папу в покое! У него есть свои причины, они касаются только его!

– Я искренне думала, что буду любить своих детей. И я вас правда любила. А потом… Не знаю, что со мной случилось. Я этого не хотела, понимаешь?

– Уйди.

– Попозже, когда я снова стану сильной, я позабочусь о Матильде, получу над ней раздельную опеку, и над Люкой тоже, если он захочет. С тобой, я знаю, это невозможно.

– Я не позволю тебе забрать мелких. Ты знаешь почему.

Ее голос был лишь шепотом, когда она ответила:

– Не будь такой злой. Я потеряла контроль только один раз.

– Одного раза достаточно!

– Я тоже, Лоранс, могу измениться.

– Я тебе не верю.

Она попятилась. Она была очень бледна и смахивала на скелет. Уродина.

– Тогда последнее. Спасибо, что позаботилась о малышах. Ты редкий человек, дочка.

И она закрыла дверь.

После школы я пошел бегать со Зверюгой на детскую площадку, как обычно. Мы бегали до потери дыхания, потом вернулись назад. Зверюга спокойно шел рядом, и тут я увидел ее. Она шла навстречу и вдруг застыла. Ох, нет! Старая ведьма!

Я был спокоен. Слегка потянул за поводок. «Сидеть. Хороший пес».

– Не бойтесь, мадам. Не двигайтесь.

Я максимально натянул поводок Зверюги и очень медленно подвел его к ней.

– Дайте моей собаке вас обнюхать. Не двигайтесь и не смотрите на нее. Она не опасна, клянусь вам.

– Она без намордника, – пробормотала старуха, глядя испуганно.

– Он ей больше не нужен, инструктор так сказал.

Зверюга долго нюхал ее руку. Он был спокоен и послушен, теперь я умею распознавать его настроение.

– Он так знакомится, – объяснил я старухе. – У собак двести двадцать миллионов обонятельных рецепторов, а у нас, людей, не больше пяти… Если вы больше не боитесь, теперь можете даже его погладить.

Она не захотела. Ушла своей дорогой. Ну и черт с ней. Зверюга – лучший на свете пес.

Сегодня ночью, последней ночью перед твоим возвращением, я снова рылась в большом шкафу в гостиной. Я отыскала конверт, в котором лежат фотографии и письмо из Боснии. Взяла сложенное вчетверо письмо и прочла его залпом.

Карина, дорогая, мне так не терпится вернуться к тебе. Ты, наверное, так красива беременная. Ты сказала по телефону, что ждешь девочку, что она уже шевелится у тебя в животе и ты никогда не думала, что будешь так любить этого еще не родившегося ребенка. Ты хочешь назвать ее Лоранс.

Я люблю вас обеих больше всего на свете. И я вернусь вовремя к рождению нашего первенца. Ты будешь замечательной матерью.

Я целую тебя и маленькую Лоранс, которой тепло в ее гнездышке.

Натан

Под конец мои слезы капали на слова. Как такое возможно? У меня была мать, которая меня любила, а я этого совсем не помню.

Вот мы и вернулись к исходной точке, Натан, в большом зале на военной базе, ждем самолета, который привезет тебя. Самолет, конечно же, опаздывает. Почему самолеты вооруженных сил всегда опаздывают? Маленькие дети уснули на походных кроватях, а взрослые ждут на ногах, час за часом.

Завтра после школы я встречаюсь с Джейми в студенческом кафе. Положу ли я голову ему на плечо, чтобы отдохнуть на нем? Не знаю. Однако мне хочется, чтобы он взял меня за руку и увел далеко отсюда. Хочется его поцелуев. Но я не хочу заниматься с ним любовью. Не сейчас, не сразу. Я надеюсь, он никогда не станет солдатом. Он обещает, что нет. Но кто знает, что на самом деле происходит в голове семнадцатилетнего парня? Я не хочу возлюбленного-солдата. Не хочу отца-солдата для моих детей.

Гул возникает в конце зала, у большой двери. Он нарастает и докатывается до нас. Они идут! Идут! Большая дверь приоткрывается. Один за другим вы входите внутрь, солдаты, мужчины и женщины. Бросается семья, другая, крики, плач, толкотня. Люка кричит:

– Это он! Это папа!

Мы бежим, твой сын кидается тебе на шею, а мы окружаем тебя, нас больше не растащить, мы как одно большое тело, диковинное животное с четырьмя головами и шестнадцатью ногами разной длины. Матильда прячется, уткнувшись мне в шею, она совсем оробела. Мы плачем, смеемся, буря эмоций захлестывает нас.

Это так странно. Это какое-то безумие. Как будто время, все это время, такое долгое, такое пустое, время, когда я ненавидела тебя, любила и снова ненавидела, разом исчезло. Смерть отступает. И кошмары. Мой узел ослаб, змейка рассосалась, воздух большими глотками входит в легкие.

Натан, наш отец, наш оплот, вернулся.