Во время твоего отпуска мы с Люкой не хотели нагружать тебя нашей жизнью, потому что твоя была полна до краев самодельными бомбами и разорванным в клочья телом Кевина. И я не могла ни подойти к тебе близко, ни потрогать тебя, ни тем более поделиться с тобой моим смятением. Но не могла и уйти, потому что идти было некуда. Я чувствовала себя еще более одинокой.

Под конец мною овладела ярость, голову и тело сотрясали убийственные мысли. Меня это напугало, Натан, это бешенство во мне, желание все уничтожить, в том числе тех, кого я люблю. Так напугало. Ты не можешь себе представить.

А потом ты сбежал. Конверт, который ты оставил мне перед уходом, я не вскрыла. Бросила его на комод рядом с рассыпанным ожерельем.

Карина вернулась домой в тот же день, в день твоего бегства. Она поставила чемодан и даже не дала себе труда хотя бы поздороваться и сказать «как вы, дети?». Но моя ненависть и ярость разом схлынули, упали, как слишком тяжелое оружие, когда его невозможно больше нести и остается сбросить на пол в дальнем углу гардеробной. Мы закрыли тему твоего отпуска и вернулись к прежней жизни, как будто ничего не произошло: школа, новости, домашка, выгулять Зверюгу, обиходить Матильду, отдельные комнаты.

Время снова застыло, мы живем в чем-то зыбком, пепельно-сером, и ничего впереди. Пытаемся идти в густом тумане. Хорошая новость: мы с Люкой, невзирая на наши ссоры, по очереди поднимаем Матильду на руках, высоко-высоко, туда, где танцует свет.

Лоранс объяснила мне, что когда солдаты возвращаются с войны, где видели слишком много горя, убитых детей, убитых друзей, слышали слишком много взрывов и пальбы, то им снятся страшные сны, у них дрожат руки и плохо работают мозги. Они плачут и больше не разговаривают со своими детьми. Иногда они злятся по пустякам или пьют спиртное из горлышка, принимают тяжелые наркотики и спят на диване дни напролет. Самые несчастные иногда кончают с собой. Другие подсаживаются на успокоительные. И это длится годы.

Вот это и случилось с папой. Я так хотел бы уехать к нему и сражаться вместе с ним, чтобы он не был больше совсем один. Я даже не знаю, где он, он не пишет больше мейлов и не звонит. Я продолжаю посылать ему фотографии Матильды, но он не отвечает.

С тех пор как он уехал, Зверюгу выгуливаю я, почти каждое утро перед школой. Не всегда легко приходится, потому что это самый непослушный пес на планете. Он так тянет поводок, что тащит меня за собой. Он мог бы бежать марафон часами, не останавливаясь. Еще он обожает закидывать лапы мне на плечи и лизать лицо. Большой ласковый младенец, да и только.

Сегодня я опять видела Джейми, он шел за мной по дороге в школу. Мы с ним не общались с того раза, когда я плакала. Глупо, но так бывает почти каждое утро: Джейми следует за мной на расстоянии, а я делаю вид, будто ничего не замечаю. Он никогда со мной не заговаривает, идет, будто просто прохожий, или сыщик, или, может быть, телохранитель.

А ты, при всем твоем молчании, думаешь ли еще о нас, маршируя по мрачной базе за колючей проволокой с винтовкой в руках? Или война занимает тебя целиком? Существуем ли мы еще для тебя?

Да, я прочла записку, которую ты мне оставил. Ты пишешь в ней о лагере беженцев, кочевников, которые живут в самодельных палатках из сшитых вместе старых одеял. Пишешь о маленькой девочке с зелеными глазами, которая пасет трех коз и барашка, о том, как она поранила ногу, и вы лечили ее, и ее дед всучил тебе ожерелье в благодарность. Еще ты пишешь, что больше ничего не знаешь о них, что кочевники приходят и уходят, когда им вздумается, и что девочка, старик и их животные исчезли. Ты как будто тревожишься за них.

В самом конце письма ты добавил: «Ты думаешь, я вас бросил, верно? Это не так, Лоранс. Я буду думать о вас троих каждый день, вы – смысл моей жизни. Но… я должен уехать туда, где идет война. Мне очень жаль. Это так. Еще ты думаешь, что я сошел с ума. Может быть, ты и права. Пожалуйста, моя большая девочка, хорошенько заботься о мелких».

Чего ты не знаешь, Натан, так это того, что ожерелье, которое подарил тебе тот дед, сломано, а у нас дома разворачивается своя война. Нет, я не подняла снова руку на Люку. Больше никогда. Я себе поклялась. Это сделала Карина. Она отхлестала его за какую-то мелкую провинность, и Люка убежал в свою комнату, держась рукой за горящую щеку. С тех пор он не раскрывает рта, а из его глаз сочится черный свет.

Я побежал за Дани, выходя из школы, и крикнул ему:

– Хочешь опять пойти со мной в парк?

Он посмотрел на меня косо:

– Что это у тебя на щеке? Синяк?

– Ничего. Я хочу подраться с тобой.

– Вот как, тебе надоело понарошку?

– Мой отец опять ушел на войну.

– Ну и что?

– Не знаю. Я хочу как он. Драться.

– Я никогда не бил тебя взаправду, но, если тебе так хочется, будет больно.

Я возвращалась домой с Матильдой, уснувшей в коляске, и рюкзаком за плечами. Я купила макарон и сыра, было холодно и темно, солнце разом погасло, северный ветер задувал в узких улочках.

Я спускалась по крутому склону к дому, крепко держа коляску двумя руками, и вдруг заскользила. Проклятый склон! Я тормозила изо всех сил, но под сапогами было скользко, дворники не рассыпали ни песка, ни соли на обледеневшем тротуаре, и я не могла остановиться. В нескольких шагах передо мной была поперечная улица с оживленным дневным движением.

Железная хватка стиснула мою руку. Тротуар больше не уходил из-под ног, коляска остановилась. Мы стояли на углу, не двигаясь, добрую минуту, пока мое обезумевшее сердце не забилось в нормальном ритме. Матильда по-прежнему спала.

– Спасибо, Джейми, – сказала я. – Ты, значит, больше не боишься моих слез?

Сегодня последний день занятий в школе перед рождественскими каникулами, и в четыре часа я пошел в парк с Дани. Выпал липкий снег. Мы играли, как будто убиваем друг друга из штурмовых винтовок, как в прошлые разы. Наши пуховики быстро промокли насквозь и были все в зацепках.

А потом мы в последний раз поднялись на холм. Дани посмотрел на меня как-то странно, и я понял, что время пришло. Мы бросили наши как будто винтовки и стали бить друг друга кулаками. Мы уже не знали, кто плохой, кто хороший, наверное, оба были и тем и другим. Мы вместе скатились вниз и остановились, только когда потекла кровь – у меня из губы, у него из носа.

– Почему твой отец в тюрьме?

– Он убил человека.

– Мой тоже.

Не знаю почему, но, когда Карина сообщила, что Валери и ее мальчики будут встречать Рождество у нас, я как будто вышла из оцепенения. Я побежала к ювелиру, он сообразил, как нанизать ожерелье на новую нитку, да еще пропитал ее воском. Мы с Люкой купили подарки Матильде и сироткам на наши карманные деньги.

Сегодня я пригласила Джейми домой. Он помог нам поставить елку и украсить ее шарами, снежинками и лампочками всех цветов. Зверюга непременно хотел схватить и покусать все украшения, нам пришлось попотеть, чтобы не дать ему натворить бед. Когда мы зажгли разноцветные огоньки, Матильда раскрыла рот от удивления, а потом в восторге заулыбалась. Даже Карина пару раз разжала губы и принялась печь пироги. Она даже купила в кондитерской полено с шоколадной глазурью.

В ожидании гостей я хорошенько убираюсь в своей комнате, а Люка тем временем держит на руках Матильду, чтобы она могла потрогать пальчиком каждую мерцающую лампочку. Зверюга бегает за ними и упоенно обнюхивает все, что висит на ветках. Не знаю, как это получилось, но пес обожает Люку и позволяет Матильде тянуть его за хвост и крепко тискать, никогда не протестуя. Думаю, мы в конце концов приняли его в семью.

Ты получил нашу посылку, Натан? А наши мейлы? Дадут ли тебе на Рождество настоящего пива, приготовят ли на обед индейку под клюквенным соусом в большой столовой вашей базы? Или ты прячешься среди голой земли, начеку за каменной оградой? От тебя нет никаких вестей. Мы больше не существуем для тебя. Война нас победила.

Поздно ночью, много позже раздачи подарков, мамы продолжали пить красное вино в гостиной, их глаза блестели, и они очень громко смеялись. Мальчики-сироты зевали, а Матильда уснула в обнимку со Зверюгой под елкой. Лоранс сказала: «Идемте, я почитаю вам сказки перед сном». Мы пошли за ней без звука.

В ее комнате нас ждал сюрприз. Она разложила на полу подушки, походные матрасы и спальные мешки. Набросила на абажур оранжевый платок, и комнату освещал мягкий свет. Стопка книг ждала на комоде. Лоранс надела ожерелье, которое подарил ей папа, оно оттуда.

Мы забились, прижавшись друг к другу, в спальные мешки, а Зверюга протиснулся между мальчиками Кевина. Лоранс положила Матильду на свою кровать и села рядом. Потом моя старшая сестра сказала, что в рождественскую ночь ее комната – это лагерь беженцев для детей-сирот. Она потрогала пальцем свое ожерелье, как трогают талисман. Открыла книгу и начала читать незнакомым голосом. Нет, я вспомнил, что однажды ночью у нее был этот голос, когда я сильно испугался за папу.

Она прочла нам сказку про маленькую мышку, которую ее родители посадили в корзинку и пустили по воде. Корзинка уплыла далеко от их страны, где шла война. И другие сказки про маленьких зверушек и добрые поступки. Я вообще-то вырос из этих историй теперь, когда взаправду дерусь с Дани, но мне все равно нравилось, потому что нам было тепло и уютно в спальных мешках, а я устал. А потом Лоранс прочла «Синего пса». Под конец, закрыв книгу, она сказала сыновьям Кевина: «Ваш отец всегда будет рядом с вами».

Не знаю, что было потом, я уснул.

Рождественским утром, когда я проснулась, вся братия еще спала у меня в комнате. У трех мальчиков были спокойные лица, тела расслаблены. Мне было странно хорошо. Что-то счастливое случилось с нами.

Я тихонько встала, взяла на руки Матильду, она была вся теплая и тяжелая со сна. Зверюга открыл один глаз и снова закрыл его, а я пошла на кухню согреть молоко. В гостиной Карина и Валери пили черный кофе и разговаривали. Я слышала обрывки их разговора. Я не хотела, не прислушивалась, просто они не заметили моего присутствия.

– Помнишь, какими они оба вернулись из Боснии? – тихо говорила Карина. – Только что родилась Лоранс, и Натан не хотел больше уезжать в горячие точки. Он повторял: «Хватит с меня такой жизни». Но мне пришлось ждать долгие годы, прежде чем он ушел из армии и стал резервистом.

– Кевин говорил мне то же самое, – подхватила Валери надломленным голосом, – но он так и не покинул вооруженные силы.

В кухне я держала на руках полусонную Матильду, которая сосала палец. Молоко согрелось. Возвращаясь к себе, я заглянула в гостиную и увидела, что Валери тихо плачет, а подруга обняла ее и укачивает. Потом, как будто во сне, Карина снова заговорила.

– Натан обещал мне больше никогда не уезжать, но не сдержал обещания. Никогда я не родила бы третьего ребенка, если бы знала. Он меня предал.

Я прижала Матильду к сердцу. В гостиной руки моей матери обнимали Валери, но глаза ее оставались сухими. Она продолжала:

– Я ничего больше не чувствую к моим детям. Как такое может быть, Валери? Я стала как будто живым мертвецом. Я вижу их издалека, как в перевернутом бинокле, они движутся словно автоматы с дергаными жестами, их голоса кажутся металлическими. Иной раз я их просто не выношу.

Я поспешила в свою комнату-убежище укрыться от холода, от нелюдя Карины. В сущности, Натан, я все это знала. И все-таки больно.

Мы получили посылку от папы, через три дня после Рождества. Опять коврики из верблюжьей шерсти, шали, платки, чайные стаканчики, всякие поделки кочевников. Для меня солдатский берет и пуленепробиваемый жилет, он мне велик. Значит, папа побывал на базе, где солдаты всех стран ждут отправки на отдаленные форпосты. Он писал когда-то, что база находится посреди песка и камней, это просто ряды палаток и сборных домиков. А вокруг – колючая проволока.

Мне бы хотелось, чтобы Лоранс навсегда осталась старшей сестрой рождественской ночи, но нет. Она забрала четыре коврика и три шали в свою комнату. У нее снова были злые глаза маленького босса, и она велела мне обихаживать Зверюгу каждое утро и каждый вечер, иначе… Иначе он вернется в питомник, я знаю. Мне не терпится увидеться с Дани.

Так. Наша мать нас не любит. Хорошенькое дело. Ну и плевать. Я способна позаботиться о Матильде сама, если она ей не нужна, а Люка уже время от времени готов заниматься своей собакой. Что это меняет, если она сказала это вслух? Ничего.

Я развесила шали под потолком моей комнаты, словно легкий пестрый свод. Коврики разложила на полу.

Джейми пришел на ужин с братом в тот вечер, когда Карина помогала Валери разбирать вещи Кевина, чтобы отдать их благотворительной организации. Этому Джонатану, который хочет быть в жизни как ты, только что исполнилось восемнадцать лет, и он завербовался в вооруженные силы. С тех пор как начались тренировки, он смахивает на гордого и надменного павлина, распустившего хвост.

Вчера днем мы пошли все вместе гулять на детскую площадку. Я положила нашу Матильду, закутанную по самый нос, в деревянные саночки, Джейми тянул их за собой, а Джонатан пытался, но без успеха, научить Люку двум-трем штукам, чтобы собака его слушалась. Потом я предложила сразиться в снежки – я, Люка и Зверюга против двух братьев, – и мы так смеялись, что заболели ребра. Ненадолго мне показалось, что ты с нами, Натан.

Завтра Карина посидит дома с Матильдой и Зверюгой.

– Каникулы почти закончились, – сказала она, – пользуйся, встреться с новыми друзьями.

Я потребовал, чтобы Лоранс, Джейми и его брат Джонатан, который в увольнительной, взяли меня с собой в военный музей. Лоранс немного поворчала – музей далеко от нас, в другом городе, туда и обратно уйдет целый день, но в конце концов согласилась. Пять часов пути я сидел рядом с Джонатаном, который вел машину как ковбой, быстро, четко. Он остриг волосы так коротко, что стал лысым. Лоранс и Джейми разговаривали на заднем сиденье.

Я бы хотел уехать с Джонатаном туда, к папе. Но он еще не уезжает. Его учеба продлится год. Потом он будет не просто солдатом, который выполняет приказы. Если все пойдет хорошо, он станет капралом. И сам будет отдавать приказы.

Джонатан многое знает про Афганистан. Он говорит, что военные лагеря воняют. Что кормят там всякой дрянью. Еще он говорит, что те, кто работает на базе и не бывает на отдаленных форпостах, просто отсиживаются. Он-то хочет быть как папа, дозорным. Или хотя бы артиллеристом, чтобы убить как можно больше повстанцев. Но я думаю, надо быть уверенным, что они вправду злые, прежде чем стрелять. Как солдатам удается быть уверенными?

Когда мы приехали в музей, я увидел, что здание построено из прочного бетона и похоже на бункер. Внутри мы сразу направились к тематической выставке о войсках в Афганистане. Мы прочли на стенах рассказы о наших парнях, отважных, героических, как папа. Посмотрели видео. Солдат находит в канаве труп девочки, он плачет. Солдат лишился ног, но не сломлен.

Старшие за моей спиной спорили, тон повышался.

– Пропаганда, и только, эта выставка, – говорила Лоранс, в упор глядя на Джонатана, – как их реклама по телевизору. Что ты будешь делать, если потеряешь обе ноги, крутой?

– Не потеряю я ноги, я просто хочу гордиться собой, ты можешь это понять? Я не такой идиот, как ты думаешь!

Пока Джейми пытался их успокоить, я отошел в сторону. Поодаль я заметил искореженный каркас бронетранспортера, подорвавшегося на мине, нагнулся и заполз под него. Я сразу увидел, что эта машина недостаточно крепкая, металлическое дно недостаточно толстое. Глупо. Никто в нем не выживет после взрыва самодельной бомбы.

Джонатан подошел и присел рядом со мной. «Не беспокойся, Люка. Это старая модель. Теперь они крепче».

Я ничего не ответил. Я знаю, что и бомбы теперь мощнее, чем раньше.

– Твоя сестра чокнутая, – добавил он. – Не знаю, что Джейми в ней находит.

– Джейми тоже хочет на войну?

– Никогда! У него нет яиц.

– А у повстанцев есть яйца?

– Ну да, иначе бы не было войны.

– Значит, на войне все дело в яйцах.

– Угу, можно и так сказать.

Сегодня, в первый день учебы, Карина сидела дома, а я вернулась раньше обычного. Снимая сапоги, я услышала из кухни плач и сердитый голос Карины: «Прекрати, прекрати, прекрати!» Я слышала и ее шаги взад-вперед по керамической плитке.

Я повесила пальто и направилась в кухню. Матильда сидела на полу и ревела. И вдруг, это произошло так быстро, Натан, я увидела, как Карина схватила Матильду поперек живота, встряхнула ее и грубо усадила на высокий стульчик. Она откинула столик, швырнула на него горсть изюма.

– Подавись! Только заглохни!

Я уже кинулась на нее.

– Нет! Сама заглохни! С сегодняшнего дня Матильдой занимаюсь только я!

Да, Натан, война везде, не только там, где ты, не только с боевыми самолетами, ракетным огнем и самодельными взрывными устройствами. Там, где ты, дети подрываются на минах. Здесь брошенным детям ломают кости. В этом доме у нас не только нет родителей. Теперь тут еще есть и враг.

Я не тревожусь за Матильду. Я перенесла ее кроватку с сеткой в свою комнату. Мой комод служит пеленальным столиком. Она либо в яслях, либо со мной. Каждый день, когда мы возвращаемся из яслей, я меняю сестренке подгузник, щекочу ей животик, она лепечет, мы целуемся и ласкаемся. С ней все хорошо, Натан. Но Люка… Люка пошел вразнос. Его школьные тетради спят, смятые, на дне рюкзака. Я подписала его дневник, подделав подпись Карины. Думаю, ему ставят оценки из жалости. Ни дня без новых синяков и ссадин. Вчера он хромал. Я не рассказала ему об эпизоде на кухне. Он никогда не узнает, и Джейми тоже, и никто, эта тайна останется только моей.

С Кариной я не хочу даже разговаривать. Вчера она заявила мне ласковым голосом, как будто ничего не произошло: «Мне лучше, я могу позаботиться о Матильде, занимайся учебой». Я послала ее подальше. И теперь каждый вечер на этой неделе она садится в пикап и едет помогать Валери готовиться к переезду в город. Я больше не говорю ей ни слова, а когда мы встречаемся, отвожу глаза. Иначе вновь накатит ярость и мне захочется ее ударить, понимаешь? Не только мысленно – взаправду.

Знаешь, почему я не заявила на нее в опеку? Потому что в этом доме нет взрослых, и нас, детей, отдадут в приемную семью или уж не знаю куда, если заведут дело. Нас разлучат.

Я встречаю Симона каждый день в школе. Он опускает глаза, когда видит меня. Он добрый щеночек, всегда слушается маму, учительницу, вообще старших. Слабак.

А я больше не играю в драки, я дерусь. Изо всех сил.

Но дерусь я только с Дани. На остальных мальчишек мне плевать. Я знаю, что он не такой уж злой, Дани. Ему грустно, и грусть приводит его в ярость. А его отец – нехороший человек, он сам мне сказал, злее последнего террориста, он бьет слабых, и все его боятся. Дани рад, что его отец в тюрьме.

С ним я дерусь только на холме, потому что туда ходил кататься с папой. Я всегда думаю о нем, когда дух войны поднимается во мне. А потом, когда нас втягивает в круговерть битвы и мы свирепеем, я уже не думаю ни о чем.

После боя я чувствую себя вялым, совсем спокойным. Я готов идти домой, играть со Зверюгой, любить Матильду.

Но… Этому нет конца, желание бить всегда возвращается, и надо все начинать сначала.

Сегодня, перед самым ужином, позвонил директор начальной школы, он хотел поговорить с Кариной. Красный уровень тревоги! После секунды колебания я ответила, что это я. Он сообщил мне, что Люка дружит с маленьким хулиганом, которому место скорее в колонии для несовершеннолетних, чем в муниципальной школе, что оценки моего сына близки к катастрофе и он хочет со мной встретиться.

Я отвечала как могла: нет, на этой неделе я не могу, я обязательно перезвоню. И я упомянула о тебе, Натан, как трудно стало в доме после твоего отъезда. Под конец я добавила взрослым скорбным голосом: «Спасибо, что позвонили, господин директор, я постараюсь исправить положение, да, обязательно».

В субботу после обеда снег валил крупными хлопьями, и мы пошли на детскую площадку с Джейми. Лоранс дала мне везти Матильду на деревянных саночках. Старшие медленно шли сзади, увлеченно беседуя, как заговорщики. Я отстегнул Зверюге поводок, и он стал бегать за снежными хлопьями, то кидался ко мне, то снова убегал охотиться на своих длинных ногах. Он стал очень большим и сильным, как-то вдруг. Матильда в своем розовом комбинезоне весело лопотала. Лоранс крикнула мне: «Аккуратней с ней, мы тебя догоним через две минуты!» Я всегда аккуратен с Матильдой. Всегда.

Но потом произошло это. Нам навстречу шла старушка. Поравнявшись с нами и увидев Матильду, она воскликнула: «Какая сладкая!» – и наклонилась над санками. Откуда ни возьмись выскочил Зверюга, прыгнул на нее и опрокинул навзничь. Закинув передние лапы ей на плечи, оскалившись, он показывал зубы и рычал, а я тянул за ошейник изо всех сил.

Зверюга разом успокоился, выпустил добычу, и я помог старушке подняться. Она была очень бледная и вся дрожала.

– Твоя собака опасна, – буркнула она. – Я подам жалобу.

– Зверюга просто хотел защитить мою сестренку! Он вас не укусил! Вы подошли слишком быстро!

– Собака опасна, – повторила она. – Ее надо усыпить.

– Нет! Я надену ему намордник!

Она еще что-то проворчала и пошла дальше своей дорогой.

Какая черта отделяет солдата от убийцы? Тебе доставляет удовольствие убивать? Что ты чувствуешь, стреляя в кого-то? Дает ли тебе право стрелять то, что один из них убил твоего брата по оружию?

А я? Похожа ли я на Карину, которая тоже переступила эту черту, подняв руку на собственного младенца? Знаешь, Натан, с тех пор как ты уехал, я стала такой же злой, как она. Я тоже недостаточно ласкова с Люкой. Иногда я чувствую эту свою жестокость, спрятанную очень близко под кожей. И этот гнев, который душит меня.

Скажи, представлять, как я бью о стену мою сестренку, это ведь почти то же самое, что трясти ее взаправду? Или нет? Скажи, я тоже могу сделать ей больно? Я тоже могу превратиться в убийцу?

Скажи, война повсюду, во всех нас, все время?

Сегодня в яслях я видела, как Матильда укусила другого малыша из-за игрушки.

Значит, никто не застрахован от зла и жестокости?

Сегодня на холме мы бросили наши рюкзаки и сразу сцепились, скатились вниз, встали, били друг друга кулаками, изо всех сил, и было больно. Дани, падая, ударился головой, но тут же вскочил и бросился на меня. Я еще раз ударил его кулаком, а он двинул меня в живот. Мы рычали, казалось, никогда больше не остановимся, будем драться до смерти.

А потом – крики, руки, схватившие нас, Джейми и Лоранс пытались нас растащить, а мы не хотели, мы бы дрались и дрались и не останавливались никогда. Никаких больше страхов, ничего, мы были дикими собаками, волками, хищниками, мы вырывались.

Джейми скрутил Дани сзади, Лоранс держала меня за запястья, ее руки были как клещи, а я орал:

– Ты ничего не понимаешь! Когда я дерусь, это за папу! Если я убью повстанца, папа не умрет!

Натан, видел бы ты, как эти дети дерутся! Два бешеных зверя, не разнять. Мы побежали к ним, Джейми еще быстрее меня. Когда мы их скрутили, они успокоились, и я поняла, что они вовсе не ненавидят друг друга – наоборот, они друзья. Но дрались они так, будто хотели друг друга уничтожить.

Мы потребовали, чтобы они пошли с нами в ясли за Матильдой. Два калеки молча хромали за нами. Дома Джейми осмотрел их шишки и ссадины, засунул их под душ, обоих вместе, а я тем временем бросила их одежду в стиральную машину и занялась Матильдой. К счастью, Карина возвращается поздно, у нас было время. Я велела Дани:

– Позвони матери, ты ночуешь сегодня у нас.

Мы попробовали с ними поговорить, пытались понять, что за безумие накатывает на них каждый вечер после школы. Они выглядели растерянными, молчали, и я ничего не поняла в их желании убить друг друга – только то, что насилие витает вокруг нас, в нас, взрывается в любой момент, и этого довольно. Под конец я сказала как могла мягко:

– Ты не помогаешь нашему отцу, Люка, твои драки ничего не меняют в войне. Но… Я догадываюсь, что ты только об этом и думаешь, что ты тревожишься и из-за этого злишься. Я тоже… А ты, Дани, я ничего не знаю о тебе. И я не знаю, что делать, как вам обоим помочь.

– Ты можешь почитать нам сказки в твоей комнате, – прошептал Люка.

От неожиданности я замолчала. Тут заговорил Джейми и объяснил им, что можно драться безопасно, когда есть правила, и что научил его этому учитель физкультуры. Ты, Натан.

– Если в вас энергия бьет через край, ярость бушует внутри, надо найти способ дать ей выход иначе. Почему бы не пойти, например, на уроки дзюдо?

– Бокса, – процедил Дани.

– Э-э-э. Ладно, можно попытаться это устроить. А ты, Люка?

– Не знаю.

Мы попросили их прекратить драки после школы. Они пообещали сквозь зубы. Честно говоря, я не знаю, как Джейми ухитрится найти уроки бокса для девятилетнего хулигана. Мы исчерпали все доводы и не знали, что еще сделать, и Джейми сходил за гигантской пиццей экстра-салями. Заодно выгулял собаку.

С ломтями пиццы в руках мы все вместе посмотрели шестичасовые новости. Узнали, что началось масштабное наступление на повстанцев, сгруппированных на юге страны. Мы сразу догадались, что ты там, с твоими людьми и тысячами других. Мы видели, как солдаты продвигаются шаг за шагом по городу с металлодетекторами и собаками-ищейками в поисках мин и взрывных устройств, рассованных повсюду.

– Смотрите, – закричал Люка, – ищейка похожа на Зверюгу!

Когда Джейми ушел, я сказала мелким:

– Пойдемте в мою комнату. Я вновь открываю лагерь беженцев. Будем спать там. Я почитаю вам сказку.

У Люки загорелись глаза.

– Как на Рождество?

– Да.

И мы так и сделали, Натан.

На рассвете Натан выходит из палатки и присоединяется к полковому священнику, который сидит поодаль у мешков с песком. Лагерь расположен над высушенной солнцем равниной. Отсюда можно издалека увидеть врага, как черных насекомых на песке и камнях.

– Я не знаю, почему я здесь, падре. Чему мы служим? Зачем рискуем жизнью? Вы знаете?

– Красивая долина, правда? – тихо говорит священник. – Такая спокойная, строгая… Я ничего не знаю о промысле Божьем, знаю только, что среди ужаса иной раз трепещет крошечный свет. Это называют надеждой.

– Когда я был миротворцем в Боснии, на моих глазах убивали людей. Я не имел права вмешаться[7]. Тогда я подумал, что нет ничего хуже бессилия. На этот раз мы стреляем, гоним, убиваем. Мы пытаемся верить, что это справедливая война, что все повстанцы – террористы. Но мы заодно убиваем гражданских. Дети не ходят в школу, женщин душит страх.

– Я верю в этот свет.

– Я убиваю мужчин и лишаю детей отцов. Я больше не в силах говорить с моими детьми, даже писать им. Я боюсь, что они увидят то, что я вижу, почувствуют то, что чувствую я. Я боюсь их заразить.

С той пресловутой драки Джейми каждый день встречает нас после школы. У нас нет выбора. Он сказал: «Или вы идете бегать со мной, или я расскажу директору о ваших драках на холме. Ты, Дани, знаешь, что тебя ждет».

Так что мы закидываем рюкзаки домой и бежим на детскую площадку с ним и Зверюгой. Он забавный, Джейми, бегает он не так хорошо, как папа, и Дани может обставить его в спринте в любой момент. Больше всех радуется Зверюга, он тянет поводок как одержимый. Я купил ему намордник, но он не хочет его носить. Ну и ладно, тогда он показал зубы, чтобы защитить Матильду, и я вряд ли еще встречу ту старую ведьму, которая говорила, что мою собаку надо убить.

Джейми ищет секцию для Дани, где тот сможет бить по мешкам с песком и прыгать через скакалку, ну и драться тоже, но не абы как.

– У Дани избыток тестостерона, – сказал Джейми, – как у Джонатана.

– А ты, Люка, – спросил он меня в тысячный раз, – что ты хотел бы делать, чтобы дать выход твоей энергии бойца?

– Я хочу ходить на курсы дрессировки со Зверюгой, – сказал я.

В нашем мире темно. Наша жизнь летит вверх тормашками. Ни я, ни Джейми толком не знаем, как помочь двум мальчишкам. Остается только говорить им самые простые вещи: «поешь, это вкусно», «беги быстрее, чтобы дать выход разрушающей тебя энергии», «здесь ты в безопасности», «я почитаю тебе сказку».

Мы стали меньше смотреть телевизор. Боимся опять увидеть гробы и каменные лица военных, которые несут их к брюху самолета. Мы не хотим этого видеть. Теперь каждый вечер я, Люка, Матильда и Зверюга располагаемся в моей комнате. Мы садимся в кружок на молитвенный коврик. Каждый раз я надеваю серебряное ожерелье и набрасываю на лампу платок в розовых, оранжевых и красных тонах. В дрожащем свете моя комната превращается в лагерь кочевников, убежище для бездомных, сиротский приют, хижину грез.

Люка держит Матильду на коленях, а когда она засыпает, мы укладываем ее в кроватку с сеткой. Я читаю книги с акварельными рисунками, которые тщательно выбираю в библиотеке. Сейчас у меня только один критерий: нежность. Слишком много жестокости вокруг, здесь мы от нее отдыхаем. Лампа заменяет костер. Я читаю, читаю. И мы успокаиваемся.

Дани остается ужинать и ночевать у нас через день – я думаю, его матери плевать. Когда он спит, его кулаки разжимаются, и под броней я вижу маленького недолюбленного мальчика.

Джейми пошел со мной на первый урок дрессировки. Инструктор сначала велел мне просто пройтись перед ним со Зверюгой. Как обычно, Зверюга натянул поводок, и я побежал за ним.

– Этот пес очень плохо воспитан, – сказал инструктор. – У него дурные привычки. Он бежит впереди. Тянет поводок. Как он ведет себя дома?

– Грызет носки, если они валяются. Жует мои зимние сапоги. Лает, когда хочет есть. Прыгает на меня, когда я прихожу из школы, так он здоровается.

– Ты идешь на поводу у своего пса. Он ведет себя так, будто это он хозяин. Он кусал кого-нибудь?

– Нет! Никогда!

– Показывал зубы, рычал?

– Э-э… Да, один раз. Когда незнакомая женщина слишком близко подошла к Матильде.

– Кто это – Матильда?

– Моя сестренка.

– Сколько ей лет?

– Год и четыре месяца.

– Послушай меня хорошенько, Люка. У немецких овчарок очень сильно развит собственнический инстинкт. Если ты не научишься держать Зверюгу в руках, пес может стать по-настоящему опасным. Даже для твоей сестренки.

– Как тот бешеный питбуль, который покусал меня, когда я был маленьким?

Инструктор кивнул и повернулся к Джейми.

– Предстоит много работы. Прежде всего намордник. Я покажу вам обоим, как его надевать. Этот пес не должен больше выходить из дома без намордника, понятно?

Зима начинает потихоньку отступать. С длинных сосулек, свисающих с крыш, капает на тротуар. Я изменилась, Натан, я так изменилась, если б ты знал. Каждое утро я встаю в шесть часов, чтобы заняться Матильдой. После школы Джейми помогает Люке с уроками. С его помощью у меня все получится.

Может быть, я останусь на второй год, я еле дотягиваю сейчас до проходного балла по всем предметам, ты бы меня не узнал. Учителя делают большие грустные глаза. Где та способная девочка? Невероятно умная, прилежная, серьезная? Пропала без вести.

Мы получили от тебя короткое сообщение, первое после твоего отпуска. Ты пишешь, что тебе очень жаль, что ты хочешь одного – вернуться к нам, но миссия продлена еще на месяц, и у тебя нет выбора. Моя змейка тотчас проснулась: значит, до твоего возвращения осталось не две недели, а целых шесть. Шесть очень долгих недель.

Карина? Она по-прежнему следит, чтобы холодильник был полон замороженных продуктов, убирает квартиру, приходит поздно вечером и уходит рано утром. Она без звука заплатила за курсы дрессировки, буркнув, что, может, этот пес наконец прекратит грызть все в доме. Она стала тощей как анорексичка.

В воскресенье после обеда, пока Матильда спала, двое старших разговаривали в гостиной. Они не слышали, как я подошел. Джейми говорил, что ему нравится бегать со мной и Дани, что он без проблем готов побыть нам старшим братом еще месяц. Лоранс сидела рядом с ним на диване, слушала и улыбалась. Потом Джейми спросил, почему он никогда не видит Карину.

– Твоей матери нет почти все вечера в неделю. Она и по воскресеньям работает?

Лоранс отпрянула, лицо ее перекосилось.

– Нет. По воскресеньям она уходит к Валери.

– Она никогда не берет с собой Матильду?

– Нет. Я не хочу, чтобы она ею занималась.

– Ай-ай-ай! Значит, ты диктуешь правила в этом доме?

– Оставь меня, Джейми. Хватит вопросов.

Джейми молчал две секунды. Потом заговорил снова:

– Что происходит? Объясни мне!

– Я видела, как она трясла Матильду. Она могла ранить ее, убить! Она безумна! Опасна!

Я убежал в свою комнату. Закрыл дверь. Нырнул на ютьюбе в войну. Пули отскакивали от стен вокруг меня. Вражеские снаряды свистели над головой.

Я пытаюсь, Натан, все еще пытаюсь понять. Все непросто, правда? Джонатан, который оказывается иногда умнее, чем я думала, говорил мне на днях об ужасном геноциде. На этот раз международные силы не вмешались. Гражданские убивали других гражданских ножами, в том числе детей и младенцев. Как можно без солдат, без армии остановить резню внутри страны? Похоже, когда запускается машина войны, ее уже не остановишь.

Вчера я узнала из новостей, что юным афганкам, которые ходили в среднюю школу, моим ровесницам, сожгли лица. Девочки не должны учиться, так думают экстремисты. По дороге в школу повстанцы подкараулили их и плеснули в лица серной кислотой. Я видела по телевизору одну из этих девочек, ожоги останутся на ее лице на всю жизнь.

Я пытаюсь представить себе это: утро, я поднимаюсь пешком по склону, сворачиваю на бульвар к школе, ко мне подъезжает мужчина на мотоцикле и плещет в лицо кислотой. Я изуродована на всю жизнь только потому, что, по его мнению, девочки должны оставаться необразованными. Это безумие. Это варварство. Это бесчеловечно.

Лоранс и Джейми затащили меня на демонстрацию за мир. Они не оставили мне выбора. Мы отправились туда с Матильдой в санках.

Народу было не очень много, маячили плакаты с надписями «ВОЙНА ВОЙНЕ». Мне это не особо нравилось. Как будто мы предаем папу, который там рискует жизнью.

Матильда вертелась и нетерпеливо вскрикивала. Я поднял ее, поставил на землю рядом с собой. Она вцепилась в мою руку. В своем зимнем комбинезоне она была ужасно неуклюжей и спотыкалась на каждом шагу.

Толпа остановилась перед сценой. Какой-то мужчина вещал в микрофон.

«Война лишь усиливает террористические действия, – говорил он, – насилие никогда не принесет прочного мира. Наша страна и ее армия поддерживают военачальников, промышляющих наркоторговлей, таких же негодяев, как повстанцы». Демонстранты аплодировали.

Дани сказал бы, что война – это хорошо, потому что можно драться сколько хочешь и не будешь наказан. Что мир годится только для девчонок. А я не знаю. Я люблю папу.

Я крепко сжимал Матильдину ручку. И думал о маме, которая сделала больно моей сестренке.

Нет. Мир не всегда возможен.

Мне вдруг захотелось найти фотографию маленькой принцессы в праздничном платье, с лицом, перепачканным мороженым. Роясь в шкафу в гостиной, где мы храним семейные альбомы, я уронила большой конверт, в таких ты обычно держал счета и налоговые декларации. Сложенное вчетверо письмо выпало на пол, за ним несколько фотографий. Я присела, чтобы их подобрать. И стала рассматривать.

На первой группа солдат-миротворцев в голубых касках, они показывают знак победы. Они без штурмовых винтовок, но в пуленепробиваемых жилетах. Я различила кобуры на поясе. Личное оружие для безопасности, наверное.

На следующей – дымящиеся развалины.

Потом – бронетранспортер, и ты, Натан, облокотился на него. Ты выглядишь очень молодым. Почти как Джонатан.

Много детей, десяток. Женщины, одетые в черное. Они не улыбаются. Каменная ограда. Деревня, но как будто без мужчин.

Дорога, дым вдали, нос бронетранспортера.

А дальше еще одна: снова ты в голубой каске, держишь руку на плече маленького тонконогого мальчика. Мальчик поднял к тебе голову, улыбается. За вами каменный дом. Я переворачиваю фотографию. Имя большими буквами. ЛЮКА.

Я закрыла конверт. Сзади фломастером было написано БОСНИЯ.

Кто этот Люка из Боснии, который не мой брат?

Теперь, когда Дани три раза в неделю после школы ходит в секцию и бьет насмерть мешок с песком, а я научился надевать Зверюге намордник, Джейми перестал бегать с нами. Когда на меня накатывает желание драться, я вывожу моего пса в наморднике, и мы бегаем вместе, пока не выбьемся из сил. А потом спокойно возвращаемся домой, и я его кормлю.

По субботам с утра я хожу со Зверюгой в школу дрессировки, и иногда с нами ходит Дани. Он говорит, что я похож на капрала, когда распрямляю плечи и выпячиваю грудь, а мой пес послушно идет рядом. «Сидеть», – говорю я Зверюге, легко дергая за поводок. Он садится, и я глажу его по голове. «Хороший пес». Дани смеется. Он предпочитает убивать мешки с песком, это точно.

Натан, сейчас полночь. Я очень устала. Матильда сильно простудилась в яслях. Сегодня вечером у нее слезились глаза, текло из носа, и ее лихорадило. Я взяла ее на руки и пела колыбельные, пока она не уснула, а Джейми тем временем помогал Люке и Дани делать уроки. Когда он ушел, я прочла мальчикам рассказ про солдат, которые шли на войну, потому что хотели есть. Они знали, что война – это очень опасно и что они вряд ли вернутся живыми. Они были бедные, не умели ни читать, ни писать. Но на войне их будут кормить раз в день. Это было в одну из тех великих войн, где погибли миллионы человек. Эти бедняги были настоящими братьями по оружию.

Когда дети уснули, я погасила лампу. Обычно я проваливаюсь в сон как камень. Но сегодня вечером с бессонницей поднимается гнев, накатывает волной. Я снова начинаю тебя ненавидеть.

Ты сбежал, Натан. Ты, наш защитник, бросил нас на произвол судьбы, у тебя не хватило духу сказать Карине, что ты ее больше не любишь. А Карина, если б ты знал, до какой степени я ее ненавижу! Ты негодяй, Натан. Свернувшаяся в моей груди змейка – кобра, она раздувает капюшон и плюется ядом тебе в лицо.

Каждый вечер, вот уже две недели, моя старшая сестра читает нам новую сказку в своей комнате, Дани все чаще ночует у нас, он теперь живет в нашем лагере почти всегда. Лоранс требует, чтобы мы были чистыми, приняли душ, помыли за ушами, почистили зубы, надели пижамы, а Зверюга вел себя тихо и был послушным как плюшевая собачка.

Она читает истории, в которых любовь побеждает всё, в которых мужчины совершают подвиги, дети находятся под защитой и старшие сестры лучше всех. Злодеи живут далеко, а когда пытаются приблизиться, мы поднимаемся и даем им отпор. Я ношу солдатский берет, а Дани даю фуражку с вышитым бобром. Матильда улыбается во все свои маленькие зубки, лепечет и слюнявит нас поцелуями. Кстати, я только что послал папе ее новую фотографию, эти снимки папа хранит в нагрудном кармане как талисман.

С тех пор как я рассказала о Карине, Джейми иногда берет меня за руку, когда мы гуляем, и здесь, дома, тоже, когда смотрим новости по телевизору. Он утешает меня, успокаивает. Он видит мою силу и видит мою слабость. Я рассказала ему про гнев. Он видит меня всю. Без него не знаю, как бы я выдержала. Джейми – лучший друг, какого только можно себе представить. И замечательный старший брат для двух мальчишек.

Сегодня вечером у нас праздник. Сначала мы все собрались в комнате Лоранс и написали длинный мейл папе на ее ноуте. Я рассказал ему про школу дрессировки. С сегодняшнего утра Зверюга больше не носит намордник. Инструктор доволен нами обоими, он сказал, что, если я буду бегать с моей собакой каждый день, чтобы она выплескивала избыток энергии, и приучу ее к повиновению, она всегда будет спокойна.

Еще мы послали папе фотки Матильды и общий снимок, где мы гримасничаем. Мы с Лоранс думаем, что надо постоянно писать ему. Даже если он не отвечает.

Потом мы с моей старшей сестрой сварили макароны, достали из холодильника литр клюквенного сока и расселись на ковре в гостиной перед телевизором. Даже Джейми сегодня вечером остался с нами. У Лоранс блестят глаза.

– А она ничего для девчонки, твоя сестра, – шепнул мне Дани.

– Она моя сестра по оружию, – ответил я.

Сегодня вечером, когда я варила макароны на всю семью и пригласила Джейми поужинать с нами, он пришел ко мне на кухню.

– Я закончил уроки с мальчиками. Тебе нужна помощь, Лоранс?

– М-м-м, нет. Разве что ты захочешь посмотреть, как кипят макароны, пока я натру сыр?

– Почему бы нет? Я обожаю смотреть, как кипят макароны. Это очень увлекательное зрелище.

Я улыбнулась, он тоже. Нам было хорошо. Люка и Дани в гостиной были полностью поглощены телевизором. И вот тогда он положил руку мне на затылок. Очень нежно. Его ладонь обожгла. Я продолжала тереть сыр. Задышала часто, в глазах помутилось. Я прошептала как идиотка:

– По-твоему, достаточно?

Он взял у меня из рук терку, положил ее на стойку, я повернулась к нему, и… он поцеловал меня в губы. Его язык соприкоснулся с моим, я обмякла, мурашки побежали по всему телу до корней волос. Я оперлась о него, чтобы не упасть. Его руки обняли меня. Ох! Это было так приятно!

– Макароны готовы? – крикнул Люка.

– Сейчас, – ответила я сдавленным голосом.

Вот что случилось сегодня вечером, и я не могу уснуть. Мне страшно, Натан. Это было слишком хорошо. Мне так хотелось растаять в его руках и ни о чем другом больше не думать. Почти у всех моих бывших подружек есть парни, иногда даже не один. Бывает, это длится несколько дней, а потом они их меняют. Экспериментируют, наверное. Но я боюсь, забывшись в его больших руках, всё забыть, исчезнуть. Выйти из игры, понимаешь?

Я думаю, что должна беречь силы для мелких и сохранить остаток энергии, чтобы не провалить совсем мой учебный год.

Натан, помоги мне. Я должна закончить то, что начала.