А НАУТРО у нас в гостиной стоял Бенуа. На нем был длинный легкий дождевик, вздувавшийся пузырем при каждом повороте. Он выглядел пышно и ярко, как цветочный куст после дождя. Хотя он вошел через боковую дверь и, значит, прошел по саду, на его ботинках не осталось ни капли грязи. Он принес с собой высокое, похожее на папоротник растение в целлофане; упаковка приветливо зашуршала, когда Бенуа поставил горшок на кофейный столик.

– Вот ты где отсиживаешься!

Он сделал пару шагов к окну и вернулся обратно. Его взгляд задержался на телефоне, стоявшем на подушке рядом со мной, но он и словом не обмолвился о многочисленных попытках мне дозвониться. Человеку, пришедшему с улицы, воздух в комнате, наверное, казался спертым, но я не потрудился открыть окно.

Бенуа заметил, что я молча сверлю его взглядом.

– Что случилось? – спросил он, массируя себе шею. От него пахло кремом. – Ты, конечно, хочешь знать, что мне от тебя так срочно понадобилось, – не дал он мне ответить. – Для беженцев ищут новое пристанище. В Монтурене полно пустых зданий – долго искать не придется. Мы должны быть готовы. Когда придет время, я хочу действовать без промедления.

От такого бесстыдства я потерял дар речи. Его слова посыпались на меня, как камни. Я не мог поверить, что он вот так стоит передо мной, после всего, что произошло, – после звонка Кейтлин! – и несет такое.

– Я тебя сдам, – с напускным спокойствием сказал я. – Пойду в полицию и расскажу все.

Он засмеялся. И даже подмигнул мне. Я рассвирепел – и обрадовался этому: впервые со дня аварии я что-то почувствовал.

– И что же ты им расскажешь? – он откровенно потешался. – Что это я попортил то дерево? Что это я бросал коктейли? Да если на то пошло, меня там не было!

Я вскочил на ноги.

– Ты зашел слишком далеко, Бенуа! – голос у меня дрожал, как я ни старался говорить твердо. – Ты меня использовал, и терпеть это я больше не собираюсь!

По его сочувственному взгляду я понял, что произвожу жалкое впечатление. Мне стало стыдно.

– Ну иди! – насмешливо сказал он. – Иди-иди, дорогой мой мальчик, – и посмотрим, куда это тебя приведет. На кого, по-твоему, указывают все следы?

– Это будет мое слово против твоего.

– Милый мой, да ты не представляешь себе последствий. Ты прослывешь слюнтяем и коммунякой.

Он снял целлофан с горшка. Листья растопырились, и у каждого выскочило из пазухи по бледно-желтому цветочку.

– Ты позвонил Кейтлин, – от злости я шипел сквозь зубы. – Ты наплел ей самую гнусную ложь, какую только можно вообразить.

Лицо Бенуа оставалось бесстрастным, как будто мы вели самую обычную беседу. Он смотрел на меня понимающе. Я мог различить угри у него на подбородке.

– Ладно, можешь нам больше не помогать, – сказал он кротким голосом. – От людей, действующих против воли, проку мало. Совсем никакого проку, откровенно говоря. Но я разочарован. Я ждал от тебя другого. Впрочем, переубеждать тебя я не собираюсь. Я не мастер агитировать. По мне, каждый должен решать за себя. Сиди себе дома, поправляйся. Я зайду в мастерскую, приготовлю пару коктейлей и оставлю тебя в покое. – Он помолчал, на скулах у него заиграли желваки. – Но вообще-то я не люблю, когда со мной так поступают.

– От твоих заготовок ничего не осталось, – сказал я, не в силах скрыть облегчения. – Мастерская наполовину сгорела – несчастный случай.

– Вот как, – спокойно отозвался он. И повторил:

– Вот как…

Он огляделся, словно уронил что-то.

– Ну что ж, придумаю что-нибудь другое.

Бенуа ушел. Я почувствовал удушье.

Впервые после аварии я разозлился достаточно, чтобы что-то предпринять. Я ощущал себя струной, которую дернули изо всех сил, и она все еще дрожит и дрожит.

Я принял ванну, переоделся в чистое и по пастушьей тропе спустился в Монтурен. Боялся я жутко – был уверен, что меня станут узнавать на каждом шагу. К счастью, до полицейского участка идти было недалеко. Трясясь от страха, я переступил порог. В приемной сидел другой полицейский, не тот, которого я видел в прошлый раз, и меня это почему-то обрадовало. Я уселся на скамью, полный решимости дождаться своего знакомого, похожего на Фреда Астера, – ему я доверял. Явился он только через два с лишним часа; за это время несколько полицейских осведомились, что мне нужно.

– Я жду одного человека, – отвечал я, и меня оставляли в покое.

Астер провел меня к себе: кабинет он явно занимал не один, но сейчас, если не считать трех письменных столов и шести стульев, тут было пусто. Он предложил мне сесть. Жалюзи на окнах были опущены, хотя день выдался пасмурный.

– Бенуа? – переспросил он, как только я начал свой рассказ. – Я знаю одного парня с таким именем.

Я назвал фамилию, но она была ему неизвестна, и мы сопоставили приметы: стало ясно, что мы говорим об одном и том же человеке.

– Он живет на улице Макиавелли? – уточнил я.

– Верно!

Казалось, Астер чему-то обрадовался. Чему – я не понял.

– Отличный парень! – воскликнул он, пока я пытался вспомнить, на чем остановился. – Между прочим, друг твоего покойного деда.

– Он разжигает ненависть к иностранцам, – заявил я.

Полицейский положил руки на стол, растопырив пальцы. Винтовая лестница за его спиной вела на следующий этаж.

– Этот парень настроен критически и не скрывает своих убеждений, – сказал он. – Но бояться этого не стоит. Не все, что он говорит, следует воспринимать буквально.

Я не сдавался:

– Он готов перейти от слов к делу.

Астер откинулся на спинку стула и принялся катать между пальцами карандаш. Он покачал головой и поцокал языком, словно желая меня успокоить.

– Подобные разговоры – это по большей части так, бравада. И потом, чего ты хочешь? У нас свобода слова.

– Его идеи опасны.

Мои слова прозвучали уверенней, чем я себя чувствовал.

Полицейский смерил меня долгим внимательным взглядом.

– Почему же? – настоятельно спросил он. – Тебе не по нраву его образ мыслей? Вообще-то он ничуть не отличается от воззрений твоего покойного деда. – Он склонился над металлической столешницей и добавил: – Если бы твой дед не ушел из местной политики, может, мы бы и не докатились до такого бардака.

У меня по спине заструился холодный пот. Сглотнув, я сказал:

– Рано или поздно Бенуа перейдет к насильственным действиям.

– Значит, нам остается дождаться этого момента, – натянуто улыбнулся Астер. – А вообще послушай моего совета: не стоит навлекать на себя подозрения странными заявлениями. Ты и без того уже обратил на себя внимание.

Вот так окончился этот визит – словно меня не хлопнули дружески по плечу, а двинули кулаком в живот.

Выйдя на улицу, я осознал, что нахожусь в десяти минутах ходьбы от больницы. Я надумал было навестить Кейтлин, но по пути сообразил, что нехорошо заявляться с пустыми руками. Нужно что-то купить. Цветы не подходили: Рут наверняка пересказала ей наш разговор во флигеле. От винограда пучит, от шоколада изжога… Я целую вечность проболтался у витрины продуктовой лавки, пересчитал деньги, которых оказалось маловато, и повернул обратно, твердо решив, что схожу завтра.

Дома я обнаружил на столе газету. В одной из заметок сообщалось, что чуть больше месяца тому назад сент-антуанский спаситель был ранен в уличной потасовке. Он явился в Сёркль-Менье с оружием и был избит враждебно настроенными арабами. Заметка стояла в ряду других сообщений, и там не было речи о какой-либо связи с последующими событиями. Непонятно, почему об этом вообще написали.

Больше всего меня поразило упоминание оружия. Когда меня обнаружили полицейские, сигнальный пистолет уже пропал. Выходит, о происшествии в газету сообщили арабы? Мне не приходило в голову, что и в их лагере у меня есть враги. Я с ужасом попытался представить, как объясню эту новость Кейтлин в больнице. Мое с таким трудом обретенное равновесие напрочь улетучилось.

Лишь спустя несколько часов меня озарило: у Бенуа есть факс. Я тут же вытеснил эту мысль, не в силах смириться с тем, что это его рук дело.