НА СЛЕДУЮЩИЙ день после телеграммы пришла сестра Беата. Я видел, как такси, на котором она приехала из больницы, остановилось у нашей калитки. Матери дома не было, и я не открыл. Но с того момента, когда раздался звонок, я не смел ни пошевелиться, ни зажечь свет, ни налить себе газировки. Я боялся, что монахиня поджидает моего возвращения где-нибудь у двери или у окна. Это был ужасный вечер. У меня свело все мышцы, и безвыходность моего положения нависла надо мной, как огромный коварный зверь.

Через несколько часов я все же осознал, что происходит. Я загнал себя в клетку размером с этот дом и сижу в ней уже неделю – не только сегодня. И никто, кроме меня самого, не может меня освободить. Блестящая догадка, вот только непонятно, что с ней делать. Страх не позволял мне мыслить логически.

И все же спустя еще час мой мозг нащупал решение. Это было решение, против которого восстали все мои чувства, но я тут же вскочил, чтобы не дать им остановить меня. Я вышел из дома, пересек дорогу и перелез через ограду, не касаясь ее ладонями.

Не до конца представляя, что именно собираюсь сделать, я прошелся по монастырскому саду. Гуси колыхались на поверхности пруда, грациозные, как яхты на рейде. Кусты благоухали и шелестели. Монастырь напоминал заброшенную фабрику. Пока я дошел до внутреннего дворика, мои кроссовки покрылись грязью. В окнах никто не показывался; посторонний подумал бы, что в здании ни души. Я постучал, и воздух тут же наполнили звуки: скрип отодвигаемого стула, шаги, звон ключей.

– Кто там? – спросила сестра Беата из-за двери.

– Лукас.

Последовавшая тишина была предсказуемой. Я терпеливо ждал. Видно, я не очень-то надеялся, что мне откроют, поэтому, когда монахиня отперла дверь и жестом пригласила войти, я так удивился, что не сдвинулся с места. Сестра Беата скользнула по мне взглядом, а затем, прищурившись, посмотрела за мое плечо, будто ожидая увидеть кого-то еще. Я вошел. Она закрыла за мной дверь и уселась на краешек стула, для равновесия положив руки на стол и зажав между коленями трость, будто для того, чтобы не соскользнуть на пол. Мне она указала на стул напротив, стоявший спинкой к окну.

В кухне пахло средством от насекомых. Мебель переставили. Кресло передвинули к другой стене, а на его место поставили узкую тахту. Здесь готовились к возвращению Кейтлин. Она вернется домой, чтобы лежать на тахте в кухне. От этой мысли я потерял дар речи.

– Как твои руки? – осведомилась сестра Беата, так и не дождавшись от меня ни слова.

Я показал ей ладони. Она взглянула на них (вернее, я думал, что взглянула, пока не заметил, что глаза у нее закрыты), потом вздохнула.

– Я сегодня к вам заходила.

– Знаю.

– Кейтлин позвонили, – сказала она, чеканя каждый слог. – Бенуа.

– Бенуа, – повторил я.

На подставке-подогревателе со свечкой стоял чайник. Сестра Беата поднесла чашку, которую держала в руках, ко рту и громко отхлебнула. На тыльной стороне ее рук темнели старческие пятна.

– Этот парень пару раз сюда приходил. Не знаю, было ли между ними что-то.

Она вопросительно посмотрела на меня – может, я знаю больше. В кухне было сыро; должно быть, дождевая влага просачивалась сквозь пол или стены. Я пожал плечами.

– Сказал он не много. Что эта история… Что это не несчастный случай.

Монахиня сделала паузу. Вряд ли она ждала от меня ответа – скорее, давала время осознать ее слова. Затем продолжила:

– Он заявил, что это возмездие. Мне, мол, нужно было с тобой расквитаться, а так как Лукасу легче тебя найти, он пообещал сделать это за меня. Что-то в этом духе. Дословно Кейтлин не запомнила.

– Да?.. – потрясенно пробормотал я.

– Да, больше он ничего не сказал.

Я молчал. В памяти всплыло то утро, когда я разглядывал ванную комнату из-под воды. Вот так сейчас выглядел мир: расплывчатым, зыбким, текучим. Как и тогда, мне казалось, что в голову через уши проникла теплая вода и заполнила ее до краев. По телу разлилось тепло, хотелось уснуть. Сестра Беата пролила немного чаю – видно, из-за меня.

– Это вранье! – хрипло сказал я.

Незачем говорить так громко, я это понимал.

Монахиня тут же повернулась ко мне, словно я окликнул ее по имени.

– Вы что думаете? Это я столкнул ее в пропасть? Это я зажал ее ногу этим стержнем? Какое такое возмездие? И как можно что-то такое специально подстроить?

– Я понимаю! – так же громко отрезала монахиня. – Но почему он так сказал? Что за этим стоит?

– Кейтлин ему нравилась.

– А при чем здесь ты?

– Он попросил меня что-нибудь сделать. Чтобы отомстить за него.

– Отомстить?

– Потому что она его отвергла.

– Но ты сказал, что отказываешься?

– Я ничего не сказал.

– Значит, ты хотел это сделать?

– Ничего я не хотел. Хотел уйти.

– Он твой друг.

– Я тоже так думал.

– А может, в глубине души тебе все-таки хотелось выполнить его просьбу? Хотя бы чтобы произвести на него впечатление?

– Мне это и в голову не пришло.

– Тогда почему ты даже не попытался сдвинуть тот стержень?

– Я что, должен был ее бросить? Не торопясь осмотреть машину со всех сторон? За все подергать?

– Я не об этом спрашиваю. Я спрашиваю, почему ты потерял самообладание.

– Я запаниковал. Нужно было что-то решать.

– А огнетушитель? Он лежал под сиденьем Кейтлин. Пожарные говорят, ты даже не попытался его вытащить. Ты мог бы выиграть время, если бы сначала потушил пожар.

– Я не догадался посмотреть.

– А может, ты просто обрадовался удачному шансу? Одним выстрелом прикончить двух зайцев – прослыть героем и отомстить за Бенуа!

Мне хотелось вскочить, жахнуть кулаком по столу, выбить из-под нее стул. Я был в ярости: чего она лезет в мою жизнь?! Она ненавидит меня, это я чувствовал, и это очень старая ненависть – может, такая же старая, как мой дед. От ее старческого кислого запаха подкатило отвращение, знакомое с детства. Не стоило мне приходить. Я не собирался с ней разговаривать, это она меня заставила!

Я был готов уйти, но меня парализовали звуки шагов за дверью. На миг я подумал, что это Кейтлин, но тут же понял, что это невозможно.

Сестра Беата со связкой ключей подошла к двери, спросила, кто там, и открыла. Это была Рут.

Увидев меня, она искренне удивилась:

– Лукас? Как твои руки?

Пока я отвечал, сестра Беата беспокойными шагами мерила кухню.

– Я с ним поговорила, – внезапно заявила она, глядя на Рут, но рукой показывая в мою сторону.

Рут тут же уставилась на меня. Я встал. Соотношение сил было неравным: двое на одного.

– Сестра Беата, я же вас просила… – Рут бессильно опустила руки.

– Это было необходимо, Рут. Кто-то должен был задать этот вопрос. Не нужно жалеть этого парня. Замалчивать подобные вещи бессмысленно, уж ты мне поверь.

– О чем вы говорили?

– Я спросила, почему он запаниковал. Ты меня уже столько раз об этом спрашивала. Теперь я задаю этот вопрос ему.

Я понял: пришло время сказать то, что я хотел сказать. Они не оставили мне выбора. Я покрутил слова в голове, прежде чем произнести их. Они перемешались и рассыпались, как выпавшие из коробка спички. Я так запутался, что даже задышал быстрее, чтобы поспеть за собственными мыслями. Может, я сделал что-то странное, не знаю. Во всяком случае, Рут кинулась ко мне и предложила выйти подышать в сад. Она протянула руку, чтобы я оперся на нее. Огонек свечки под чайником затрепетал.

Рут повела меня к флигелю. За нами увязались три кошки – видимо, надеялись, что мы прихватили с собой что-то съедобное.

– Я скажу вам, почему я запаниковал.

Я знал, что если не выскажу все сейчас, то потом уже не решусь.

Рут выжидательно смотрела, словно предполагая услышать интересную историю.

– Кейтлин научила меня думать о будущем, – сказал я. – Раньше мне это и в голову не приходило. Она всегда говорила про потом. И я тоже стал об этом думать. Чем хочу заниматься. Кем быть. Чем лучше я ее узнавал, тем больше думал, что мое будущее связано с ней.

Мои слова звучали как заранее подготовленная речь. Такими они и были. Возможно, поэтому они могли показаться неискренними. Я еще не закончил, а уже скрючился от стыда.

– Когда это случилось, – я говорил в такт нашим шагам, – я увидел, как стирается не только ее будущее, но и мое.

– Иными словами, ты был в нее влюблен, – сказала Рут.

Я чувствовал себя по-идиотски, что было предсказуемо. Кажется, я кивнул.

– Когда загорелось, я понял: конец. Всему. И мне тоже. Когда я пытался… сразу, когда стоял с пилой в руках… я честно не думал, что… – Я стал заикаться. Слова упирались и не шли. – То есть… Я думал… Думал очень ясно, правда. Мне казалось, я нашел хороший выход. Но потом… когда пожарный рассказал…

Я нечасто плачу. В последний раз это случилось несколько лет назад. Слезы меня взбесили, даже не сами слезы, а то, что из-за них у меня срывался голос, я давал петуха и запинался. Я отвернулся от Рут и решил помолчать.

Она привела меня к флигелю, мягко подталкивая в спину.

– Я слышала, это ты напилил все эти дрова? – осторожно сказала она, словно боясь, что от ее слов я разрыдаюсь еще сильней.

Я неопределенно мотнул головой.

– Мы тебе благодарны.

Я отвернулся, делая вид, будто озабочен дровами. Из носа бежало, и я утерся тыльной стороной ладони. В сумерках круглая постройка выглядела тесной и сырой; хранить здесь дрова, пожалуй, не стоило.

Мы помолчали.

– Мой дед тоже это делал, – я хотел дать ей понять, что снова способен говорить.

– Да, – кивнула она. – Он не щадил сил.

– У него были на то причины.

Рут теперь стояла отвернувшись и странно вытянув шею, будто завидела кого-то из окна и пытается разглядеть, кто это.

– Да, – задумчиво проронила она.

– Зачем сестра Беата это делает? – вдруг спросил я. – Прошло ведь столько лет… Зачем ей нужно, чтобы эти еврейские дети продолжали меня преследовать?

– Тебе, наверное, не все рассказали.

– Я знаю, что тех монахинь поставили к стенке. Такое трудно пережить, я понимаю, но чтобы до сих пор только об этом…

– А ты не задумывался, почему сестра Беата избежала расстрела?

– Нет…

– Ее там не было. В тот день, когда немцы ворвались в монастырь, ее отозвали. Вызвали в Монтурен для проверки документов. Сестра Беата убеждена, что это организовал твой дед. Договорился с немцами. – Рут покосилась на меня, словно желая увидеть эффект своих слов. – Сестра Беата и твой дед знали друг друга с детства. Она много лет колебалась, но все-таки выбрала не его. Он так никогда и не смирился с тем, что она ушла в монастырь. Вот почему сестре так горько: она чувствует себя отчасти виновной в смерти пяти монахинь. Считает, что и ее в тот день должны были расстрелять.

Я словно пробудился от сна. Сна длиною в жизнь. Как будто шарики моего внутреннего пинбола раскатились по своим местам. И как будто мне врезали по физиономии, где-то в районе переносицы. Во рту возник привкус крови.

Рут повела меня назад. Она шла впереди, спокойно разглядывая сад. Я понимал: хотя она мне и не завидует, но жалеть меня не способна.

– Я была тогда здесь, все произошло на моих глазах. Это место пропитано страшными воспоминаниями. И все равно я возвращаюсь сюда, год за годом. Сестра Беата заменила мне мать, больше у меня никого не осталось. Знаю, с ней непросто, но ты уж прости ее. Думаю, мы все сейчас в шоке. Все-таки Кейтлин потеряла ногу.

Нас окружили слетевшиеся с пруда слепни. Рут замахала руками, но отогнать их не смогла.

– Я все вспоминаю Кейтлин маленькую, – сказала она. – Она уже тогда танцевала. Поднимала ручки, вставала на носочки и старалась прыгнуть как можно выше.

Почва размякла и засасывала наши ноги, чавкая при каждом шаге. На Рут были легкие туфли с дырочками, в них забивалась грязь. Мои кроссовки и края штанин намокали в траве все больше.

– Она родилась без единого изъяна, – рассказывала Рут. – Если у тебя когда-нибудь появятся дети, ты поймешь. Первым делом ты ощупываешь младенца. Ты просто не можешь поверить своим глазам и начинаешь трогать – ручки, носик… У Кейтлин все было на месте. Красивые, подвижные ножки. Проведешь пальцем по подошве – и пальчики сгибаются. Врач поздравил меня.

Сад вокруг нас застыл. Трава была усыпана семенами. Рут внезапно обернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

– Знаешь, что меня мучает, Лукас?

Я ждал.

– Вот теперь сможет ли кто-нибудь когда-нибудь в нее влюбиться?

Я не понимал, как она могла сказать такое. Это был удар под дых. Как будто и она хотела отомстить деду через меня.

Рут не отводила взгляда.

– Почему ты не хочешь увидеться с Кейтлин?

– Потому что я не уверен, что спас ей жизнь.

– И все-таки это странно. Можно подумать, ты что-то скрываешь.

Она повернулась и зашагала к монастырю.

Я пошел домой через сад. Наверно, я был немного не в себе, и потому не сразу нашел дыру в стене, а оказавшись у дома, заколебался, через какую дверь входить.

Мать еще не вернулась. Я подошел к телефону и позвонил Бенуа. Пришлось узнавать его номер через справочную – он всегда сам звонил мне. Почему-то я удивился, когда автоответчик его голосом предложил мне оставить сообщение или отправить факс после сигнала. Я сказал, что срочно хочу с ним связаться, а положив трубку, понял, что не назвался.

Я сел в гостиной и принялся ждать мать. Постепенно мне сделалось ясно: ничто уже не будет как прежде.

Как только мать вошла, я, не дожидаясь, пока она снимет плащ и уберет мокрый зонтик, рассказал ей про деда и сестру Беату. Лицо матери ничего не выражало. Когда я закончил, она сказала:

– Меня всю жизнь не отпускало ощущение, что он лжет.

Она отцепила от нижней губы прилипшую табачную крошку и, не произнеся больше ни слова, поднялась наверх.

Я остался в кресле и принялся читать подмокшую газету, которую нашел в ее сумке. Вышел очередной материал, где упоминался я. История о спасении с помощью бензопилы не переставала будоражить воображение горожан – наверное, потому, что напоминала голливудский триллер. Ее продолжали читать и обсуждать, словно вопрос государственной важности.

Эта статья была посвящена панике. Автор описывал, как ведут себя охваченные паникой люди. Они зачастую реагируют неадекватно, объяснял он. Импульсивные, неуравновешенные люди в сложных ситуациях склонны принимать неверные решения; они заранее убеждены, что поступят неправильно. Такая неуверенность в себе чревата двумя крайностями: либо человек стоит в стороне, ничего не предпринимая, потому что боится сделать выбор, либо же он зацикливается на том, что бездействовать ни в коем случае нельзя, и действует избыточно. Может, к примеру, сделать массаж сердца человеку, чье сердце не остановилось, что убьет пострадавшего. «Не погорячился ли сент-антуанский спаситель?» – вопрошал в конце автор.

Пробежав другие заметки на той же странице, я узнал о себе такое, чего даже представить не мог.

Чем больше я читал, тем сильнее мной овладевала покорность судьбе. Я словно знал, что постепенно все обернется против меня, и нет смысла сопротивляться. Где-то глубоко внутри сорняком разрасталась уверенность, что другого я и не заслуживаю.

Наверное, вскоре я заснул, и сон был чрезвычайно реалистичным: я с ног до головы ощупывал младенца и обнаруживал у него на пояснице родимое пятно в форме сердца.

Рывком проснувшись и решив, что пора в постель, я пошел в ванную и наткнулся там на мать. Она склонилась над раковиной, и я подумал было, что она чистит зубы. Но когда мне в нос ударил странный запах, я понял, что она пьяна.