КАЖЕТСЯ, я без конца кричал парамедикам из скорой: «Ступня! Не забудьте ступню!» Один из них успокаивал меня, уверял, что не забудет. В конце концов он сказал что-то полицейскому; тот подошел ко мне и, положив руку на плечо, попытался увести. Но я не хотел уходить. Я хотел все видеть. По-моему, я вырвался и вернулся к месту аварии.

Парамедик накладывал на ногу Кейтлин эластичный жгут. Потом туго затянул его – таким движением дед связывал охапку хвороста. Крови было почти не видно: часть впиталась в хвою, часть смыл дождь. Другой парамедик похлопал Кейтлин по щеке. Ее глаза приоткрылись и снова закатились, словно она полетела навзничь в бездонную пропасть.

– Да не пускайте же сюда этого парня! – крикнули за моей спиной.

Кейтлин увезли под вой сирен. Вокруг была неразбериха: собралось слишком много народу, ползущая по склону грязь мешала движению. У машины я нашел розовую жвачку, которую вытащил изо рта Кейтлин. Я поднял ее. Пожарные посыпали остов машины белой пудрой, и теперь она походила на авангардную скульптуру.

На парковке рядом с домом деда стояло несколько автомобилей с зажженными фарами. Полицейские отвели меня в обгоревшую дочерна кузню и наскоро расспросили. Вопросы я помню смутно. Их интересовали факты: что произошло и что я предпринял. Мне хотелось пить.

Полицейские сделали под дождем какие-то замеры и вернулись в кузню.

– Мы отвезем тебя в больницу, – сказали мне.

– Меня? Со мной все в порядке.

Один из них показал на мои ладони.

– Я сам их обработаю, маслом, – сказал я.

Полицейский сочувственно засмеялся:

– Ты едешь с нами. У тебя шок.

Его слова меня поразили. Я чувствовал себя нормально и был уверен, что веду себя спокойно и адекватно.

Поездка в больницу напрочь стерлась из памяти. Задавали ли мне какие-то вопросы, отвечал ли я? Единственное, что я помню, – как ногтем большого пальца (правого: он один не обгорел) все время пытался соскрести с джинсов пятна крови, будто надеялся, что они отслоятся, как кожа. И еще у меня перед глазами все время стояла та фыркающая кошка, она преследовала меня до самой больничной палаты, где бледная медсестра сделала мне обезболивающий укол. Хотя боли я совершенно не чувствовал.

– Другие жалобы есть? – спросила она.

Ей пришлось повторить это несколько раз – я плохо соображал. В голове почти беспрерывно стоял какой-то жалобный вой.

В тот же вечер водитель скорой отвез меня домой. Я засыпал его вопросами о кровопотере, заражении, гангрене и коме. Расспрашивал его о Кейтлин, но он почти ничего не знал, и меня одолела мнительность и подозрительность. Мать, под дождем приехавшая за мной в больницу на велосипеде, сидела сзади. Хотя говорил я спокойно и четко, она все время шепотом просила меня успокоиться.

– Подумай о чем-нибудь другом, – увещевала она меня, как в детстве, когда я звал ее, боясь темноты. Как и тогда, мне хотелось ее ударить.

Первым, кто позвонил мне после того, как мать устроила меня на диване, подложив под спину подушки, оказался Бенуа. Было уже около одиннадцати, и, судя по всему, звонил он не в первый раз.

– О, наконец-то! – воскликнул он. – Мои поздравления!

– Ты уже знаешь?

Я с трудом удерживал трубку забинтованными ладонями.

– Да, конечно, по радио услышал.

Из кухни шибало в нос горелым мясом. Незадолго до аварии мать поставила в духовку баранью ногу, а вытащила ее на два часа позже положенного. От едкого запаха щипало глаза.

– Блестяще сработано, Лукас. Прямо горжусь тобой. Я знал, что на тебя можно положиться. Не зря я говорил: ты цельный человек, кремень.

Последние слова поразили меня. Я-то чувствовал, что рассыпаюсь на тысячу осколков.

– Ты, конечно, знаешь, о чем я хочу тебя попросить. Но не буду пока тебя беспокоить. Позвоню через пару дней – обсудить практические вопросы. От них никуда не деться, как понимаешь. Мир не стоит на месте.

– О чем ты? – спросил я.

– Ты доказал свою преданность. Теперь я спокойно могу поручать тебе еще более важные дела.

Вряд ли я даже смутно представлял себе, на что он намекает. И все же ощутил легкую панику. Впрочем, в тогдашнем смятении я быстро об этом забыл.

Рядом, раскачиваясь, сидела мать; по моим репликам она пыталась понять, кто звонит. Но я повесил трубку, прежде чем ей это удалось, и с ее лица весь вечер не сходило вопросительное выражение.

Поскольку баранью ногу пришлось выбросить, мать принесла мне багет с сыром. Очень хотелось есть. Я вынул изо рта розовую жвачку, которую несколько часов продержал между щекой и зубами, и положил рядом с тарелкой. Ел – и думал об одном: Кейтлин в больнице, а я тут разлегся на подушках и трескаю багет с сыром.