ХЛЫНУЛ ДОЖДЬ, проливной дождь из туч, о которых мы и забыли. Пара минут – и все переменилось: небо окрасилось в фиолетовые тона, потом посерело, солнечные лучи тут и там прорезали тучи, сгустилась тьма – и полило. Стеной. Как из ведра.

Как только небо затянулось, Кейтлин отправилась за машиной, чтобы поскорее увезти дрова, пока они не размокли. А я поспешил воспользоваться этим и убрать все следы от коктейлей. Нашел коробок спичек, зажег одну и бросил в металлическое ведро, куда скинул все тряпки.

Зря я это сделал. Бенуа, видно, работал не слишком аккуратно и пролил больше бензина, чем я думал. И тряпье сильно им пропиталось. В спешке я уронил первую, обломившуюся спичку. Сор и опилки на полу занялись вмиг. Огонь змейкой побежал от меня и перекинулся на тряпки, валявшиеся у двери, а с них – на дедов фартук. Я сделал то, что побоялся сделать с голубем в подвале: схватил фартук обеими руками, сорвал его и, упав на колени, стал яростно колотить по материи. Лучше всего я помню свою ярость: я словно пытался не затушить огонь, а наказать его. Проклятье, ну отчего так не вовремя! Кейтлин уже едет обратно. Она будет ждать меня, не понимая, что мне понадобилось в кузне. И уж тем более – почему кузня дымится.

Загорелась дверь. Искра попала на уплотнитель, который дед проложил вдоль косяка, и пламя поползло вверх. По дороге оно пожирало приколотые к двери бумажки: график вывоза мусора, инструкцию от бензопилы, календарь с видами швейцарских гор. У меня не было ни огнетушителя, ни воды. Огонь перекинулся на газеты, лежавшие на деревянном стеллаже у двери, потом на сам стеллаж. Там стояли бутылки с наклейкой «Огнеопасно». И баллончики с аэрозолем. Я продолжал лупить по огню. Ладони не ощущали боли. Усилия оказались ненапрасными: с грехом пополам мне удалось затушить тлеющие тряпки и усмирить пожар в углу, лишив его пищи. Хорошо, что я сообразил открыть дверь. Я распахнул ее одной рукой, а другой рванул стеллаж и опрокинул его в проход. Подпитанный внезапным притоком воздуха и облаком пыли, огонь взвился было с новой силой. Но я вытолкал стеллаж наружу, под дождь, и пламя с шипением потухло.

Говорят, беда не приходит одна. Оглядываясь назад, я не назову этот пожар ни бедой, ни даже несчастным случаем – просто случаем. Если бы в тот день больше ничего не произошло, я бы, наверное, надолго его запомнил и через много лет рассказывал эту историю своим детям. Но сразу после этого произошло событие куда более ужасное, перевернувшее всю мою жизнь и резко оборвавшее мое детство, и на его фоне пожар в кузне представляется заурядным мелким происшествием, о котором и помнить-то не стоит.

Пока я стоял у кузни, подставив ладони потокам воды с неба, на дороге показалась машина Кейтлин. Она ехала с зажженными фарами. Не знаю, отчего все пошло наперекосяк. Из-за неожиданного ливня? Из-за неисправных тормозов? Или из-за поворота, на котором все лето притормаживали десятки автомобилей, проливая каплю-другую масла? Машину занесло. На моих глазах. Я видел, как колеса неожиданно заскользили вбок, к обочине. Как они переехали через обочину, рыхлую и пористую после длительной засухи. Машина походила на зверя, который царапает когтями по камням и не может за них уцепиться. Колеса продолжали отчаянно крутиться. Левой стороной машина нависла над обрывом; казалось, она пытается перенести свой вес на правые колеса и зарыться ими в землю. Но затем она все-таки сдалась и обреченно перевалилась через край. Теперь ее было не удержать. Неуклюже, как закованный в латы рыцарь, она всей своей тяжестью соскользнула в пропасть. Падая, машина то и дело ударялась о торчавшие пни и валуны. Наконец она подпрыгнула и покатилась, пока не уткнулась в дно пропасти. Дождь приглушал звуки от падения. На миг машина растерянно замерла, словно ища равновесия. Затем она загорелась.

Я стоял метрах в пятидесяти. Еще не сообразив, что нужно делать, я ринулся вниз. Кажется, я что-то кричал, звал на помощь. Бежать по облепленным грязью скользким камням было трудно. Я еще несся, когда машина опустилась на все четыре колеса, как собака, решившая выполнить команду и сесть. Из-под днища фонтаном взвились искры, вспыхнули в воздухе и безжизненно погасли.

– Кейтлин! – заорал я, добравшись до искореженной машины.

Капот был продавлен. Автомобиль утратил привычные очертания, и я не мог сориентироваться, где место водителя. Я заглянул в одно из окошек и увидел затылок Кейтлин и ее волосы, ниже виднелся намек на цветочный узор ее платья. Стекло было таким грязным, что больше ничего разглядеть не удавалось. Не сразу я понял, что мешает не только грязь: из расколовшейся приборной панели брызгали искры, и дым внутри густел. Я потянул дверцу, но ожоги на ладонях не позволяли дернуть как следует, и она не поддалась. Из сплющенного мотора рвались языки пламени. Дождь приутих, и мелкие капли с шипением испарялись в огне.

Стекло сзади было приспущено. Я просунул туда руку и попытался открыть дверцу изнутри. Когда и это не удалось, я поднял с земли камень и разбил стекло. Наружу, отчаянно фыркая, выскочила кошка – зрачки расширены, когти растопырены от испуга – и тут же исчезла среди деревьев.

За кошкой появился дым. Почти ничего не видя, я на ощупь открыл дверцу и стал выламывать другую, со стороны водителя. Кейтлин мне не мешала: она лежала неподвижно, завалившись набок. Время от времени она кашляла, как человек, заснувший под душным одеялом. Крови не было видно. Дверца сорвалась с петель и упала на хвою. Я оттолкнул ее, чтобы подобраться к Кейтлин. Присев на корточки, я лихорадочно соображал. Кейтлин лежала головой на пассажирском сиденье, и, по идее, можно было вытянуть ее за левую руку. Но она все еще была пристегнута.

Пекло сделалось невыносимым. Кора дерева, в которое был вжат мотор, с шипением вспыхнула.

Я принялся остервенело дергать за ремень. Пряжка застряла под сиденьем, и мне ничего не оставалось, как перекинуть лямку Кейтлин через голову. Что, конечно, не решало проблемы поясного ремня. Я тянул и тянул со всей мочи, но он не поддавался ни на сантиметр. Непроизвольные судорожные движения Кейтлин приводили меня в отчаяние. На ее лице глазурью блестел пот, в горле булькало. Я обхватил ее бедра, чтобы вытащить сначала ноги, а потом протянуть ее под ремнем, – но она застряла наглухо. Ее голова откинулась мне на плечо. В углу рта торчала розовая жвачка, от которой к языку тянулись нитки слюны; я выхватил ее и бросил на землю.

Из топливного бака раздались металлические хлопки, за ними – шипение нагревающегося бензина. Я двумя руками вдавил клаксон, чтобы позвать на помощь, но тут же понял, что аккумулятор полетел и питания нет.

Как эта идея пришла мне в голову? Не знаю; от отчаяния, наверно. Я вернулся туда, откуда увидел аварию. На бегу я пытался вспомнить основные правила Бенуа. Второе правило: «Если кто-то из нас пострадал, обезвредь источник опасности». А что первое? Вызови скорую? Не оставляй пострадавшего одного? В голове тикали часы. Я схватил бензопилу и спустился обратно. Быстро бежать я не мог: пила была тяжелая, а руки сплошь в волдырях.

Когда взорвалась первая покрышка, у меня чуть не остановилось сердце. Второго взрыва я испугался меньше, хотя стоял рядом и боялся уже не только за Кейтлин, но и за себя. Я наклонился над ней и включил пилу. Воздух внутри раскалился до предела. Я заслонял лицо плечом; кожа стянулась от жара. Из радиатора вытекала пенистая жидкость.

Я перерезал ремень безопасности. Он поддался легко – быстрый рывок и сноп искр, когда пила ударилась о металл. Искры упали мне на руку, но боли я не почувствовал. Обивка водительского сиденья загорелась. Я снова попробовал вытащить Кейтлин, на этот раз приподняв ее. Она больше не была пристегнута, и я мог ее двигать. Мне казалось, если я согну ее ногу, то легко высвобожу ступню. Я ошибся. Наклонившись пониже, чтобы понять, что же мешает, я увидел, что левая ступня застряла под каким-то стержнем, чем-то вроде оси, выпирающей под углом из днища. Захлебнувшись дымом, я закашлялся и выпрямился. И тут загорелся край ее платья. Вместо того чтобы прихлопнуть пламя, я схватил бензопилу.

Похоже, перерезав ремень, я переступил некую черту. Это оказалось легко. И это сработало. Я мог спасти Кейтлин жизнь.

Посоветоваться было не с кем. Огонь не оставлял времени – он рвался ко мне, зловеще треща в ушах. Я был бесконечно одинок и знал: это уже навсегда – что бы я ни сделал.

Стержень был ясно виден. Но бензопила не годится для резки металла. Я понимал: цепь наверняка порвется, и тогда освободить Кейтлин будет нечем. Кончик у лезвия округлый, попасть им точно в нужное место трудно. Ступня Кейтлин лежала под стержнем, почти огибая его, носы черных эспадрилий были задраны вверх. В воздухе висел запах паленого мяса.

Мне кажется, я все же попробовал. Но внутри машины было тесно – не развернуться. Стержень уходил глубоко в искореженный металл. Было невыносимо жарко. Что произошло? Не знаю. У меня дрогнула рука? Я не смог больше терпеть эту безнадегу? Предпочел ужасную реальность неопределенности? Испугался, что моя нерешительность обернется трагически?

Я не мог перепилить стержень – я отпилил ее левую ступню. Затем я выволок Кейтлин из машины. Мы повалились на землю – она сверху, закрыв мне лицо волосами. Не глядя на то, что я натворил, я с криком затушил ее горящее платье.