НОЧЬЮ БОЛЬ в руках и нескончаемый поток лихорадочно сменяющих друг друга мыслей не давали мне заснуть. Бессонница была похожа на кошмар. Перед глазами безостановочно, как в кино, прокручивались события дня, каждый раз с другой концовкой: я поднял Кейтлин, развернул ее ногу на девяносто градусов и высвободил ступню из-под стержня; я потушил пожар, а Кейтлин освободили спасатели; я выпилил кусок днища, вытащил Кейтлин из машины прямо с ним и потом снял его. Я пытался думать о другом, но мозг не слушался. Отключить функцию повтора не удавалось, и, когда фильм в конце отматывался назад и с щелчком включался заново, мне оставалось только покорно пересматривать его.

В первом часу ночи я встал, босиком подошел к телефону и большим пальцем правой руки набрал номер Мумуша. Он еще не спал и с легким недоумением в голосе спросил, как дела.

– Хорошо, – ответил я.

– Да? Ну класс. Чего звонишь?

– Узнать, все ли у вас там в порядке, – непринужденно ответил я.

Молчание, как будто звуковым волнам требовалось время, чтобы добраться до адресата. Затем Мумуш понимающе рассмеялся:

– Ты надрался!

– Вовсе нет, – и я повесил трубку.

Потом я набрал Фреда и Арно. Разбуженные звонком, оба сразу спросили, что случилось. И обоим я ответил, что просто хочу узнать, как у них дела. Рассказал, что замечательно провожу время, что завел новых друзей и что нарастил мускулы, пиля деревья. Я интересовался, чем они занимаются, и выслушивал их рассказы. Каждый раз, когда они порывались повесить трубку, я задавал очередной вопрос, и разговор продолжался. Так я умудрился заставить Фреда проболтать о пустяках сорок минут кряду, а Арно – двадцать восемь.

Ранним утром меня разбудил звонок в дверь; я не сразу сообразил, где нахожусь, и с трудом вспомнил вчерашние события. Ночь была беспокойная, тяжелые сны сменяли друг друга, поэтому я с трудом повернулся на другой бок и попробовал заснуть опять. За те несколько секунд, что мне удалось проспать, я успел увидеть странный сон. Мне снилось, что я встал, пододвинул под окошко письменный стол деда и, как обычно, залез на него посмотреть, проснулась ли уже Кейтлин. Все эти действия были привычными и естественными; казалось, все осталось по-прежнему.

Обратно в реальность я ввалился (буквально, поскольку грохнулся во сне со стола на кровать и взвыл от боли в ладонях), когда в дверь спальни постучала мать. По ее настойчивому голосу я понял, что ко мне кто-то пришел.

Это была Рут, мать Кейтлин. Я натянул джинсы, долго возясь с пуговицами (джинсы на молнии, заляпанные кровью и грязью, были в стирке), и спустился вниз. Она стояла в коридоре с букетом цветов в руке, слегка ссутулившись и моргая, словно от яркого света. Я был почти уверен, что Рут здесь впервые. По тому, как суетилась мать, принимая у нее цветы, помогая снять плащ и приглашая в гостиную, я видел, что ей тоже неуютно. Рут опустилась на стул, не на кресло. Она все время проводила пальцами по боковому шву своих серых брюк.

При виде ее у меня перехватило дыхание. Рут? Здесь? Сколько сейчас времени? – пытался я сообразить. Я хотел ее немедленно обо всем расспросить, но из-за нехватки воздуха слова лопались в груди, словно меня одолел кашель.

Рут, должно быть, заметила мое состояние и, наклонившись ко мне, сказала:

– Она выкарабкается.

А потом поблагодарила меня. Почему-то благодарность звучала как упрек. «Спасибо за что? – думал я. – За то, что она никогда больше не будет танцевать?» Я засыпал гостью вопросами: что сделали врачи, спрашивала ли Кейтлин обо мне, больно ли ей, – но Рут тоже не терпелось получить ответы, и она почти умоляющим тоном стала расспрашивать меня о вчерашнем. И я рассказал все по порядку, как уже дважды или трижды рассказывал полицейским.

– Я никак не мог высвободить ступню. – Похоже, я повторял это чаще, чем нужно. – Я все перепробовал. Тянул изо всех сил, пока не выдохся, но так и не смог ее высвободить.

Мать стояла, прислонившись к кухонной двери, и слушала. Я говорил торопливо, захлебываясь словами. Иногда в памяти возникали дыры, и я закрывал глаза, чтобы сосредоточиться. Я не грохнулся только благодаря дивану, на котором сидел.

Видимо, ничего нового из моего рассказа Рут не узнала. Она помрачнела.

– Как же все это ужасно! Она жива, но все равно это ужасно. Понимаешь? Все эти раны и ожоги. И боль.

Я кивнул. Еще бы не понять. Пожалуй, я никогда и никого так хорошо не понимал.

Я повернулся к окну и увидел на дороге целую колонну автомобилей. Они притормаживали на повороте. Многие останавливались; на обочину выходили люди и показывали вниз. Деревья, растущие на склоне, почернели от влаги.

– Знаешь, с чем мне труднее всего смириться? – спросила Рут и бросила взгляд на мою мать. – С тем, что меня не было рядом. Не было там, рядом с моим ребенком, которому требовалась помощь. Я уверена, она звала меня. Все зовут маму, когда случается беда.

Мать прикрыла рот рукой и отвернулась.

– Но могло быть и хуже, – продолжала Рут, слегка махнув в мою сторону.

Ее речь и жесты были замедленными. Казалось, она тщательно обдумывает каждое слово.

– Как твои ладони? – спросила она.

– Заживут, – ответил я. И ужасно смутился.

Но Рут, похоже, ничего не заметила.

– Я понимаю, тебе не терпится ее повидать, – сказала она. – Но, пожалуйста, подожди до завтра. Все-таки еще рано.

– Нет-нет, сегодня мне не обязательно…

Я хотел ее успокоить, но тут же сообразил, что ляпнул не то. Мы оба чувствовали себя неловко, и, может, поэтому она вскоре ушла. Разговор этот высосал из меня все силы – как трехчасовой экзамен, на котором выкладываешься по полной.

Мать перенесла телевизор в гостиную и включила какой-то канал. Остаток дня я смотрел его, не переключая.

Ближе к вечеру позвонил бригадир пожарной команды. Он сообщил, что утром снова побывал на месте происшествия вместе с полицией.

Я выглянул в окно: дождь все еще лил.

– Мы тщательно осмотрели машину. Вчера погода не позволила хорошенько все изучить. Теперь нам известно, где начался пожар и как вышло, что стержень пропорол днище.

Струи дождя стекали по оконному стеклу. Сад так намок, что походил на картину, покрытую лаком.

– Мы пришли к выводу, что могло быть намного хуже. Если бы взорвался топливный бак, вы оба не выбрались бы оттуда живыми.

– Угу, – выдавил я из себя.

– Пожарная охрана предлагает представить тебя к награде. Обещать не могу, но постараемся.

Я подумал об остове машины у подножья холма. Они уже побывали там утром. Они нашли ступню Кейтлин. Что с ней сделали? Отвезли в полицию или в больницу, прямо в черной эспадрилье?

– Как вы ее высвободили? – спросил я, с трудом ворочая мгновенно высохшим языком.

– Кого ее?

– Ступню.

Слово прозвучало как ругательство.

Бригадир долго молчал; я решил, что он ушел.

– Але? – вдруг сказал он, переложив вину за молчание на меня. – Я тебя не расслышал.

Должно быть, он надеялся, что мне не хватит духу повторить. Но мне хватило.

– Я спросил, как вам удалось высвободить ступню.

Снова пауза – более короткая.

– Мы высвободили ампутированную конечность вечером, – сказал он. – После того как угроза взрыва миновала.

– Ее невозможно было высвободить, – сказал я. Точнее, думал, что сказал. На самом деле я это проорал. Как будто я все еще на месте аварии и за пару секунд должен кого-то убедить.

– Да-а-а, ты прав, – сказал он, очень сильно растянув «да».

Видно, хотел меня успокоить. Но получилось наоборот: я почувствовал, что он недоговаривает.

– Так как же?

– Стержень пробил днище. Ступня застряла между днищем и стержнем. Вытащить ее голыми руками было невозможно.

– И что?

– Что «и что»?

– Что вы сделали?

В начале разговора бригадир говорил тепло, по-отечески, как человек в возрасте. Теперь он начал заикаться, его голос зазвучал выше, и я подумал, что ему, должно быть, не больше тридцати.

– С другого конца стержень обломился. Мы просто протолкнули его обратно.

– Обломился?

– Да, видимо, при падении. Это был просто обломок.

Я мысленно повторил эту фразу. И еще раз. С пола потянулся холодок и пополз по моим ногам вверх. Мне захотелось приложить к ним пылающие ладони. Прежде чем я повесил трубку, у меня промелькнула мысль, что теперь мне всегда будет или чересчур жарко, или чересчур холодно.

Газет в тот день я не читал. А не то прочел бы о юной девушке по имени Кейтлин, которая хотела стать танцовщицей. И интервью с хирургом, который объяснял, что пришить ступню обратно можно лишь в оптимальных обстоятельствах, что в данном случае нервы и мышцы слишком сильно пострадали, чтобы восстановить функции конечности, и что при ампутации всегда учитывают возможность протезирования. Шрам должен располагаться таким образом, чтобы впоследствии при давлении на искусственную ногу не возникало болевых ощущений. Я мог бы ознакомиться с комментариями по поводу того, что у Кейтлин были права, но по нашим законам она слишком молода, чтобы водить машину. Я мог бы полюбоваться фотографиями изуродованного автомобиля, дороги, себя самого с намокшими волосами. А еще – рисунком, на котором изображался остов автомобиля, место, где стержень пробил днище, и то, как он зажал ногу Кейтлин. Рисунок был неточным: на нем стержень прижал ступню на подъеме, хотя на самом деле он лежал выше, почти у щиколотки. Эту ошибку я обнаружил спустя много дней, и тогда у меня уже не хватило духу что-то исправлять.

И я не возвращался к месту аварии – я вообще не выходил из дома. На следующий день машину эвакуировали, и никакого смысла обуваться и выходить на улицу я уже не видел. В дверь звонили разные люди, желавшие меня видеть, журналисты, которые хотели разузнать, где живет Кейтлин, – но мать не пустила на порог никого.