ТОЛЬКО ПРОСНУВШИСЬ утром, я осознал всю степень своего потрясения. Звуки дома, на которые я раньше не обращал внимания, теперь делали его враждебным. Я больше не чувствовал себя в безопасности в этих стенах. Грязная посуда у раковины, оставшаяся от двух человек, выглядела ловушкой: она должна была внушить мне, что мы с матерью одни в доме. В комнатах, казалось, пахло взрывчаткой. Все изменилось и сделалось неузнаваемым.

Я сел завтракать, но не притронулся к еде. Сидел и глядел, как колонна муравьев ползет вверх по шкафчику, а потом вдоль раковины к холодильнику, постепенно захватывая кухню.

Когда мать вернулась из магазина, я спросил, не купила ли она «Вестник региона». Она так запыхалась, будто по пути домой ее кто-то преследовал.

– Нет, а что? – спросила она, переведя дыхание. – Ты ждешь важных новостей?

– Да нет…

Я встал, чтобы помочь ей разложить покупки, но передумал, пошел наверх и залез на стол.

Кейтлин поливала цветы в горшках. Меня она увидела, но притворилась, будто не замечает. Белая дорога, разделяющая наши сады, змеей скользила по склону. Небо преобразилось. В первый раз за лето оно было серым и зловещим.

Я пошел в кузню, чтобы избавиться от следов коктейлей. Оставшиеся бутылки я собирался разбить, а тряпки, которые Бенуа разорвал на фитили и которыми подтирал пролитый бензин, – сжечь. Но я не успел. Вошел в кузню – и тут же услыхал шаги по высокой траве. С перепугу я побросал все в ведро. Это оказалась Кейтлин.

Когда она вошла в кузню, я чуть не разрыдался. В легком платье, с беззаботной улыбкой, она выглядела такой беззащитной! Раньше я этого не замечал.

– Убийца! – воскликнула она.

– Чего?..

– У тебя на лице написано!

Когда она открывала рот, между зубами мелькала розовая жвачка.

У меня перехватило дыхание. Я хотел что-то ответить, но смешался вконец.

– О боже, Лукас, да не пугайся так! – она говорила мягко, почти нежно. – У тебя на лбу труп, вот и все.

Я провел ладонью по лбу. На пальце повис прихлопнутый комар.

Кейтлин звонко засмеялась и шутливо толкнула меня, а я стоял оцепенев. Мне показалось, что ее рука прошла сквозь меня, как будто я бесплотный призрак.

– Чем занимаешься? – как ни в чем не бывало спросила Кейтлин.

Она умолчала о том, что я следил за ней через окно, и это смутило меня еще больше.

– Прибираю, – ответил я, не соврав.

Я ощущал безмерную печаль. И еще разочарование – непонятно, в ком или в чем.

Кейтлин ничего не заметила и повела речь о запасах сестры Беаты, как будто важнее этого ничего не было.

– Я пришла сказать, что нам понадобится больше дров, гораздо больше, – таинственно сообщила она. Мой пришибленный вид она приняла за удивление и пояснила: – Вполне возможно, что зимой в монастыре яблоку будет негде упасть.

– Ты о чем? – машинально спросил я.

– Со вчерашнего дня много всего произошло, – сказала она, понизив голос. – Толком еще ничего не решено, так что это пока тайна. А все из-за приходского дома, там случился пожар.

Я онемел.

– Я вчера ходила на протест. Заглядывала к тебе, хотела позвать с собой, но тебя не было. Я надеялась тебя там увидеть. Ты где был?

– Там я и был, – хрипло ответил я и отвел взгляд. – Я шел… в хвосте.

Я опасался дальнейших расспросов, но она прислонилась к сломанному верстаку и оперлась на одну ногу, а второй принялась чертить круги на пыльном полу. Черные эспадрильи не закрывали лодыжек.

– О, кстати, хочешь посмеяться? Знаешь, кто похитил наши дрова у дороги? Моя мама! Она проезжала мимо на машине и подумала: пригодятся сестре Беате зимой. И закинула их в багажник.

Я постарался улыбнуться, и, как ни странно, у меня получилось.

– Вообще так даже лучше, – продолжала Кейтлин. – Дрова из маминых рук не вызовут подозрений.

Она оглянулась, принюхиваясь, и оперлась на другую ногу.

– Ты что, пилу заправлял? Ужасно воняет бензином.

Я кивнул. Если бы она спросила, кидал ли я зажигательные бомбы, я бы, наверное, тоже кивнул. Я готов был даже признаться, что слышал, как в доме кто-то кричал.

– У меня внутри все бурлит, – сказала Кейтлин. – Нужно эту энергию куда-то направить. Я пробовала танцевать, но не могу сосредоточиться. Мне бы не помешало сейчас поработать руками. Что скажешь?

Я взял бензопилу и пошел следом за ней к стволу, с которым мы возились уже несколько дней.

Вкалывал я как проклятый, не останавливаясь, пот лился с меня ручьями. Закончив пилить, я протянул четыре полена Кейтлин, сам подхватил шесть, и мы вместе направились к дороге. Так мы еще несколько раз ходили туда-сюда, терпеливо поджидая друг друга, чтобы идти вместе.

Кейтлин снова вернулась к разговору о демонстрации. От усталости у меня шумело в ушах, и ее голос доносился словно из радиоприемника где-то по соседству.

– «Они воруют», – говорят расисты. «Из-за них по улицам страшно ходить»… Но как так вышло? Чему мы их научили? Какие ценности предлагает им Запад?

У нее пересохло в горле. Мы шли в гору, подъем был крутым. Она сглотнула и продолжала:

– Зарабатывай деньги! – вот что им втолковывают со всех сторон. А как – никого не касается. Но ведь местные тоже нарушают закон – все эти владельцы ресторанов, фермеры, нанимающие сезонных рабочих, состоятельные дамы, берущие в дом нянь-иностранок… Они играют по собственным правилам, а никому и дела нет. Ну так и эти ребята-арабы делают то же самое. Играют по своим правилам, чтобы заработать на жизнь. Воруют и сбывают краденое. Неудивительно, что они отбирают у нас велосипеды и машины. Ведь мы отобрали у них мечту. Они хотели стать учителями или инженерами или открыть собственный магазин. Но это невозможно. Вот они и затеяли другой бизнес – торгуют краденым. У нас на каждом углу талдычат: конкуренция, свободный рынок! О равенстве и солидарности никто и не вспоминает.

Кейтлин наклонилась, и волосы упали ей на лицо. Она смахнула их рукой, оставив возле уха черную полосу.

– Знаешь, почему те демонстранты стали расистами? Все дело в страхе. Всю жизнь ты боишься. Боишься, что ничего не достигнешь, что твоя мать заболеет, что твой велик уведут, что однажды ты умрешь. Боишься всего, что тебе неподвластно. Так человек устроен, и приходится учиться с этим жить. А эти парни – они не выносят страха и неопределенности. И пытаются обуздать их. Они хотят все регламентировать, ввести кучу правил, они требуют вернуть смертную казнь. Они жаждут власти. Если в твоих руках власть, тебе ничего не страшно. Власть думает только о себе. Я, я, я – и плевать на остальных! Пойми, это не арабы угрожают нашему образу жизни, а те парни с «молотовыми». Была бы их воля, они бы искоренили все новое и необычное, пересажали танцоров и геев, писателей и журналистов… Вот такие люди меня пугают, а вовсе не чернокожий мальчишка, который стащил мой велосипед. Если я чему и научилась у матери, так именно этому.

Я сложил свои поленья на обочину, на всегдашнее место, где трава, примятая предыдущим штабелем, уже распрямилась. Потом помог Кейтлин пристроить ее дрова сверху. Она села – сперва на корточки, чтобы помочь мне, а потом на траву, чтобы отдышаться, – и пристально посмотрела на меня, словно заметила какую-то перемену в моем лице.

– Мама запретила рассказывать об этом, но, думаю, тебе стоит знать.

Ее слова доносились до меня будто сквозь помехи, голос потрескивал, и мне пришлось напрячь слух.

– Мама была среди тех пятнадцати еврейских детей. Еда, которая предназначалась сестре твоей мамы, доставалась и ей.

Я промычал что-то невнятное.

– Поклянись, что никому не скажешь, но я не могу удержаться: сестра Беата хочет сделать это опять! – хлопнула она в ладоши.

– Что сделать опять? – переспросил я тупо.

– Говорит, таковы традиции монастыря. Она хочет принять беженцев.

– Да ты что! – ахнул я с притворным изумлением. На самом деле я ничуть не удивился. Поверил каждому слову.

– Это семьи – две из Заира и три из Чада. С детьми, некоторые еще совсем маленькие. Я видела фотографии. В приходской дом больше нельзя, и нужно поскорее найти им крышу над головой. Сестра Беата хочет обсудить это с мэром. Представляешь? – Она вскинула руки, как будто завидела беженцев вдали. – Вот почему нам нужны дрова, – добавила она, доверительно склонив голову.

До самого вечера Кейтлин не могла говорить ни о чем другом. Она толковала об атмосфере в монастыре, о том, как давно в саду не играли дети. Представляла, какая музыка, какие языки там зазвучат.

Чем дольше я слушал, тем важнее мне казалось сказать то, что я хотел. Когда мы опять сделали перерыв – на этот раз чтобы открыть банки с колой, которые Кейтлин захватила с собой, – я встал за круглым камнем, на котором она сидела. Левой рукой я поднес банку ко рту, а правую положил ей на шею, теплую и сухую. Она обернулась, и я почувствовал, как шевелятся ее позвонки под моими пальцами. Они казались ужасно хрупкими, как птичьи хрящики.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Привлекаю твое внимание.

– Зачем?

– Хочу кое-что тебе сказать.

Она поерзала на камне, словно искала более устойчивое положение.

– Говори.

– Перестань видеться с Бенуа.

– Я с ним и не вижусь.

– Да нет, я хочу сказать: совсем перестань.

– Тебе я могу дать тот же совет. Для тебя он не менее опасен, чем для меня!

– Есть разница. Я не девочка. Мы с ним на равных, он ничего не может мне сделать.

– Мне он тоже ничего не может сделать! – воскликнула Кейтлин. Ее лицо порозовело от негодования. Она сбросила мою руку. – Бенуа – как плесень. Расцветает на всякой мерзости: чем хуже вокруг, тем ему лучше. И он даже не пытается что-то исправить.

Я обхватил банку ладонями, и от них к плечам потянулся холод.

– Неправда, – возразил я. – Пытается… только не теми способами.

На горизонте показались кучевые облака и окрасили небо в странный цвет.

– Я на днях высказала ему все, что о нем думаю. Ты это видел. Я заметила тебя в окошке.

Краска бросилась мне в лицо.

– Признайся, ты боишься, что я в него влюбилась? – она почти смеялась.

– Н-нет…

Кейтлин поднялась.

– Не беспокойся, – бросила она, уходя. – Я не так легко влюбляюсь.