АЛЕКС ЖДАЛ в условленном месте. Он побывал у парикмахера. Его волосы стали еще короче прежнего и выглядели тенью на белом черепе. Оделся он вроде бы поприличней, но, присмотревшись, я заметил, что он обрезал истрепанные края манжет. В руках он держал мотоциклетный шлем.

– Я думал, ты против, – кивнул я на шлем.

– Это когда я на мотоцикле, – ухмыльнулся он. – А когда на демонстрации, то очень даже за.

Его окружала группа ребят, которых я видел впервые: в основном парни, но была и пара-тройка девушек. Они возбужденно болтали друг с другом.

Бенуа прибыл позже; все головы тут же повернулись в его сторону.

Атмосфера была дружеская. Ко мне обращались как к старому знакомому. То, как эти ребята стояли, непринужденно засунув руки в карманы, и травили байки, напомнило мне нашу тусовку.

Темноволосый парень, стоявший между мной и Бенуа, раздавал сигареты, пока пачка не опустела.

– Поосторожней с прессой, – сказал он. – В наше время можно прослыть фашистом, если ты просто любишь свою страну. Видишь журналиста – дай ему в морду. Пусть даже ты не знаешь за что – он точно знает.

– Но-но! – с притворным возмущением воскликнул Бенуа. – Не заговаривайся! Я тоже журналист!

Вокруг засмеялись, но я не понял, это реакция на слова Бенуа или того парня.

Народ все прибывал. Некоторые несли флаги и транспаранты. Другие продавали журналы, значки и наклейки.

Когда наша группа сдвинулась с места, в атмосфере что-то изменилось. Если до этого меня окружали расслабленные лица, то теперь в воздухе пульсировал какой-то ритм, приводящий на память солдатские песни или тиканье метронома. Мы шли рядами – так вышло само собой, не по команде. Кто-то отсчитывал шаг. Голос звучал все громче, от него исходила огромная сила, словно мы были тяжелым локомотивом, неостановимо катившимся вперед. Это была не агрессия, скорее решимость. Меня поразил громадный прилив энергии у всех у нас. А может, дело еще и в том, что мы скинули с плеч бремя жаркого дня.

Некоторые парни скандировали: «Нашу страну любите – или домой валите!» – снова и снова, пока эта фраза не зазвучала привычно, как детская считалка.

С тротуара за нашим боевым танцем молча наблюдали прохожие. Кое-кто приветственно махал нам. Я шел между Бенуа и Алексом, изумляясь тому, что из всех своих друзей Бенуа именно мне позволил шагать рядом.

– Получается! – бросил Бенуа, не поворачиваясь ко мне. – Наш метод работает. Смотри, сколько народу – и ни одного араба! Они боятся.

Впереди шли люди – десятки, сотни. Сперва я думал: мы чеканим шаг, чтобы внушить себе, что нас больше, чем на самом деле. Но когда дорога пошла вверх и мы увидели голову шествия и море флагов и транспарантов, я понял, что нас наверняка больше тысячи.

Там, впереди, точно знали, куда идти. Мне оставалось лишь следовать за ними. Это придало мне уверенности, и я тоже начал скандировать.

Алекс был в отличном настроении. Он шел на краю шеренги, пружиня шаг, собранно и порывисто одновременно, как норовистая лошадь, на боку у него висел шлем. Лозунгов он не выкрикивал, но жадно глядел вокруг. Как и я, он размахивал руками в такт со всеми, словно наши запястья были связаны. Поначалу Алекс еще извинялся, случайно натыкаясь на кого-то, но быстро прекратил.

Нас прикрывали полицейские. Они шли рядом, с трудом поспевая за нами, и жестами велели прохожим на тротуаре отступить на пару шагов. За площадью Мерсье мы неожиданно наткнулись на другое подразделение полиции: это были молодые парни с мрачными физиономиями и с дубинками. Их присутствие показалось мне нелепым, ведь я был убежден, что наша демонстрация – совершенно мирная. Но когда мы повернули за угол, то на улице Тиволи, ведущей к мэрии, нас поджидала группа протестующих, и, похоже, для моих соратников это не было неожиданностью.

Протестующих было немного, и выглядели они жалко: беспорядочная кучка людей с лозунгами, написанными потекшей краской. В руках факелы, волосы взлохмачены – какие-то пещерные жители, а не демонстранты.

В воздухе снова что-то изменилось. Мы сбились с ритма; некоторые затопали, пение сменилось криком. Я почувствовал запах пота – своего и чужого, словно все мы стали одним телом, реагирующим на новый раздражитель.

Среди протестующих были арабы. Они махали своими удостоверениями личности – выцветшими от постоянного использования бумажками, – чтобы показать, что они такие же полноправные граждане.

– Ты с нами, Лукас? – неожиданно спросил Бенуа.

У нас над головами стали распахиваться окна пустого заброшенного дома.

– Куда вы?

– Спецзадание. Нам нужно попасть на площадь раньше остальных.

Рядом что-то упало – сверху, из окна. В нас кидали чем-то вроде гладких камней. Бенуа пригнулся и потянул меня за рубашку. Это были яйца. Они с глухим стуком врезались в брусчатку, оставляя блестящий след. Когда я, решив, что бомбардировка кончилась, выпрямился, из окон грянул новый залп, и одно яйцо угодило мне в голову. Больно не было, вскрикнул я скорее от испуга. Стекающий по шее желток был теплым, будто кто-то долго держал яйцо в руке.

– Суки! – завопил Бенуа и непроизвольно оттолкнул меня, чтобы не запачкаться.

Демонстранты вокруг нас искали на земле камни и швыряли их в окна. Вскоре в здании не осталось ни одного целого стекла, если не считать маленького окошка под самой крышей.

Кругом толкались, пихались, оскальзывались на яичных желтках – и в этой суматохе я неожиданно увидел Кейтлин. Она стояла в группе протестующих, на ней был полосатый свитер с капюшоном. Бенуа ее не заметил, а она не заметила нас. Я съежился, нырнул в улочку напротив, и за мной, как по сигналу, рванули Бенуа и Алекс, а с ними еще трое незнакомых парней.

– Молодец, Бень! – глухо крикнул Бенуа, когда мы отдалились от остальных демонстрантов.

Я побежал – наверно, чтобы сбросить напряжение: перепугался я изрядно. Бежал я бесцельно и не сразу заметил, что меня обогнали. Бенуа и Алекс опережали меня метра на два, заворачивая в незнакомые мне переулки, все глубже и глубже в Сёркль-Менье. Сейчас я уже сам не могу сказать, почему следовал за ними. Думаю, хотел снова испытать то чертовски приятное чувство, когда ты ничего не должен решать, а просто плывешь по течению.

Бежал я легко и быстро, легче и быстрее тех парней: им мешали банки с пивом в карманах курток, ударявшие их при каждом подскоке, и вскоре они отстали.

Мы выбежали на площадь перед приходским домом. Группа внезапно распалась: Бенуа устремился к автобусной остановке, один из парней свернул в соседнюю улицу, двое других кинулись к приходскому дому.

Уже темнело, и странный приглушенный свет солнца, только что исчезнувшего за холмами, сбил меня с толку. Я хотел было последовать за Бенуа, но Алекс подтолкнул меня к фургону, за которым прятался. Он пригибался, и это оказалось заразительным: я тоже стал вести себя как человек, который хочет остаться незамеченным, хотя понятия не имел почему.

Алекс открыл заднюю дверцу, забросил в салон свой шлем и махнул мне – залезай, мол. Помедлив секунду, я подчинился. Он влез следом и закрыл дверцу.

– Откуда ты знал, что он не заперт? – спросил я.

– Все продумано, – ответил он.

На его лице было такое же настороженное выражение, как в тот вечер с липой. Алекс сидел неподвижно, смотрел в узкое окошко задней дверцы и без остановки говорил, ни к кому не обращаясь, словно ему неважно, слушает ли его кто-то, но хочется самому убедиться, что он есть, он здесь.

– Эти рыжие муравьи ползают по нашим ботинкам, – бубнил Алекс. – Но это нас не остановит. Эти подлые кукушки поселились в гнезде, которое построили мы. Навозные жуки, вот они кто! – оскалился он. – Правда, Бенуа запрещает мне так говорить.

Он принялся оттягивать костяшки пальцев, до хруста, восемь раз – по четыре на каждой руке.

– Они сами виноваты, – гнул он свое. – Нечего было сюда приезжать. Не будь иностранцев, не было бы и никакого расизма.

Тем временем я пытался понять, что здесь делаю. Когда глаза привыкли к темноте, все разъяснилось: на полу стояла картонная коробка из дедовой кузни. Я знал, что внутри, – и замер в неподвижности, как наделавший в штаны ребенок.

– Почему Бенуа в этом не участвует? – я с трудом шевелил сухим, как наждачка, языком.

– Бенуа у нас по части идей. Не может же он де-лать все. – Алекс нахлобучил шлем. – А вот помогать ему – большая честь, – он взглянул на меня через смотровой щиток так, будто в ботинке у него острый камень.

Я очень старался ему поверить.

– А он правда журналист? – спросил я.

– Профессия Бенуа – сын. У него небедные родители, сечешь?

Я кивнул и больше не задавал вопросов.

Конечно же, я мог уйти. Дверца открыта, дорогу я знаю. И все же я остался – из любопытства. Мне хотелось увидеть, что и как они будут делать.

Но тут дверца распахнулась, в машину сел Бенуа, и путь к отступлению оказался отрезан.

– Все идет по плану, – бросил он Алексу. По мне он лишь скользнул взглядом.

Он уселся напротив нас и сложил руки на груди. Чего именно мы ждем, я представлял довольно смутно, меня просто увлек водоворот событий. Спрашивать я не стал – боялся разрушить магию происходящего и обнаружить, что все сводится к банальному налету с «молотовыми». Однако меня мучил другой вопрос, безотлагательный и вроде бы не опасный.

– Бенуа, а почему ты так уверен, что это правильно? – спросил я.

Он раздраженно взглянул на меня:

– Что?

– Почему ты так убежден в своей правоте?

Он вздохнул, будто его терпение исчерпалось.

– Посмотри на меня, – тихо ответил он. – Посмотри на то, что я делаю. Разве то, что я жизнь готов положить за это дело, не доказывает мою правоту? Разве я похож на человека, жертвующего собой во имя туфты?

Хотя вопрос был явно риторическим, мне показалось, что ответить нужно. Но тут вдалеке раздался свист. Я не обратил бы на это внимания, если бы не мгновенная реакция Бенуа и Алекса. Они вскочили, Алекс выпрыгнул из фургона, Бенуа схватил коробку, быстро вынул из нее две бутылки и передал их Алексу. Тот скрылся, и Бенуа жестом велел мне выйти из машины. От свежего воздуха у меня внезапно закружилась голова.

– Держи, Лукас. Встаешь вон там, бросаешь эту бутылку в то окно, – сказал он, напирая на «там», «эту» и «то».

Я не сдвинулся с места.

– Поздно отступать, – сказал он. Не угрожающе, скорее заботливо. – Нельзя взять и спрыгнуть с тонущего корабля. Ты сделал свой выбор. Ты прошел часть пути с нами, и обратной дороги нет. Ты уже слишком много знаешь. Я человек не злопамятный и не мстительный, но я беспокоюсь за Алекса. Он не выносит людей, которые сначала доверяются нам, а потом отворачиваются. Я в таких случаях говорю, что они передумали, но Алекс считает их предателями. Не могу тебе обещать, что он сумеет сохранить спокойствие, когда услышит, что ты нас подвел. А ты его знаешь. Он тебе может и окна повыбивать. Seine Ehre heißt Treue[5], если ты понимаешь, о чем я.

Он проследил за моим взглядом.

– Этот дом вот-вот развалится. Селить туда людей просто бесчеловечно. Дело не в том, что мы не хотим, чтобы приезжие хорошо жили. Дело в том, что жить они должны в другом месте. Это вопрос географии, расизм здесь ни при чем.

Я по-прежнему не двигался с места, слишком долго – меня могли увидеть. Бенуа занервничал.

– Ты не несешь никакой ответственности. Ее несу я. Ты только выполняешь мое задание.

Рядом зазвенело разбитое стекло. Мы одновременно повернулись к приходскому дому. Пару секунд ничего не происходило, но потом в одном из окон разлилось желтоватое сияние и слабо осветило наши удивленные лица.

– Сними бейсболку, Лукас. Так работать нельзя. Потеряешь, если придется бежать.

Он сорвал с меня бейсболку и бросил ее в фургон. Я подошел к окну, которое он показал, – с противоположного конца от окна Алекса, – и метнул бутылку. Звон получился ужасно громким, я прямо дернулся, но одновременно почувствовал себя всесильным. Я стоял на месте, завороженный уязвимостью здания. И тут мне почудилось, что внутри кто-то закричал. Я знал, что это невозможно: дом был заброшен и пуст, – и все же я слышал чей-то голос.

С места я тронулся, только когда Алекс, пробегая мимо, потянул меня за собой.

Нам опять пришлось бежать, на этот раз в обратную сторону. Впереди – Алекс, а вдали – тень, похожая на летучую мышь; это мог быть только Бенуа. Хотя под ногами был асфальт, мне казалось, что я бегу по рыхлому, теплому песку и с каждым рывком увязаю в нем на пару сантиметров.

Добежав до окраины района, мы перешли на быстрый шаг. Слышно было только тяжелое дыхание. Дар речи вернулся к нам не сразу. Первым был Алекс.

– Йе-е-ес! – завопил он.

Бенуа жестом велел ему замолчать.

У развилки, где начиналась дорога к холмам, он остановился.

– Здесь мы расходимся, – сказал он. – Алекс через парк возвращается на демонстрацию. Я пойду по улице Галлан. А ты, Лукас, давай иди домой, – махнул он в сторону темнеющего леса. – Спасибо тебе, – он похлопал меня по спине. – Теперь я знаю, что на тебя можно положиться.

Сосны на холме, как поднятые пальцы, указывали в небо.

Я не успел отойти, как Бенуа сказал:

– И еще кое-что, Лукас.

– Что?

– Кейтлин обманула меня.

Услышав ее имя, я напрягся.

– Кейтлин?

– Она играла со мной. Я найду способ отплатить ей за это.

– Оставь Кейтлин в покое, Бенуа!

– Она сказала мне кое-что неприятное. Точнее, она наговорила мне кучу гадостей. А я не привык такое глотать. И не переношу, когда меня пытаются надуть. Сначала она притворяется, что на твоей стороне, а потом думает, что может поставить тебя на место.

– Ты и пальцем ее не тронешь!

Кажется, мой голос дрожал.

– Я ее видел только что среди протестующих. Она из тех, кто способен лишь отдавать и поддаваться. Подличать и подхалимничать. Мультикультурная крыса! Я должен ей отомстить. Так, чтобы она это почувствовала. Пока не решил, как именно. А вот ты знаешь, где ее слабое место.

Эти слова придали мне храбрости. Я схватил Бенуа за лацканы пиджака и притянул его лицо к своему. Он даже не вздрогнул.

– Только тронь ее, и я пристрелю тебя из твоего же пистолета! – рявкнул я. Мой голос сорвался на писк, но с этим я ничего поделать не мог.

– Я думал, ты против насилия, – сказал Бенуа и закашлялся.

От него пахло мылом, от меня – бензином. Он легко оттолкнул меня.

Я опустил руки. Алекс, наблюдавший за нами издали, фыркнул:

– Чего раскричался?

Вид у него был невозмутимый: наверняка ему приходилось видеть подобные сцены. Мне он показался таким же жалким, как я сам. Мы с ним в одной лодке, подумал я. Мы вместе шли за Бенуа. Мы бросили коктейли. Теперь нас отсылают в разные стороны – его на демонстрацию, меня домой.

Бенуа обнял меня за плечи, словно ничего не произошло.

– Мой мальчик, возьми себя в руки, – тихо сказал он. – Я понимаю, ты злишься. Ты в нее влюблен. Ты еще не знаешь, что дружба важнее романтики.

Я сбросил его руку и, не попрощавшись, стал взбираться на холм. Дойдя до каменной ограды, я стал держаться за нее одной рукой, будто слепой. Вскоре я вошел в лес. Мне все время чудилось, что между стволами мелькает полосатый свитер с капюшоном. Бейсболка! – вдруг вспомнил я. Я забыл бейсболку в фургоне!

И хотя дорогу домой я знал как свои пять пальцев, мне пришлось очень постараться, чтобы не заблудиться.