ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ я работал с бензопилой и проливал бензин. Канистру я намеренно оставлял открытой. С каждым днем она понемногу пустела.

Я нашел обломок другого ствола, вероятно, брошенного или забытого каким-то дровосеком, и распилил его.

Заслышав пилу, Кейтлин приходила ко мне – обычно в сопровождении нескольких кошек, среди которых неизменно был Коперник, – не только потому, что считала своим долгом помочь, но и потому, что вой пилы не давал ей сосредоточиться на танце. Иногда мы спускались в Монтурен, чтобы для разнообразия заняться чем-нибудь другим или посидеть в пиццерии под кондиционером. Но надолго мы там не задерживались – возвращались к работе. С силой и выносливостью ослика Кейтлин таскала дрова вверх по крутому склону к обочине.

Теперь мы работали подальше от дороги и поближе к кузне и могли бы легко отнести дрова туда, а потом на тачке свезти в монастырь. Но не стали делать этого. Мы вошли во вкус: на машине можно было за раз перевезти больше дров, да и поездка выходила куда более захватывающей.

Лето заканчивалось. Низкие кусты вокруг резко пахли; один из них был усыпан ягодами, и на него со щебетом слетались птицы. Они испуганно вспархивали, стоило мне включить бензопилу, но возвращались, как только я останавливался. Когда мы уставали, то усаживались пить чай со льдом – Кейтлин приносила его в термосе.

Мучила ли меня ревность? Как-то я наполнил наш общий стакан до краев и снова завел разговор о Бенуа.

– Он недавно заявил, что Аушвиц был обычной тюрьмой, – сказал я, – где иногда умирали узники.

Кейтлин ошеломленно посмотрела на меня.

– Он серьезно? – и задумалась на пару секунд. – Мне следовало догадаться. Ему удалось обвести меня вокруг пальца, но подозрения у меня были. Такие, как он, хотят забыть об Аушвице, чтобы можно было не скрывать своих расистских убеждений. Не потому, что стыдятся, – нет, им даже нравится, как эффективно немцы организовали массовые депортации. Но они знают: пока люди помнят горы ботинок и сбритых волос, у расизма нет шансов.

Она протянула руку к кусту позади нас.

– Думаю, у Бенуа было несчастливое детство.

Она положила в рот красную ягоду. Это было смело: я их пробовал – кислятина ужасная.

– В нем есть какая-то ярость, – сказала Кейтлин. – Ярость – это замечательно. Ее можно использовать в созидательных целях. Во мне она тоже есть, без нее я бы не танцевала. Но Бенуа, мне кажется, не знает, что делать со своей яростью, и все брюзжит. Он хочет не строить, а ломать. И он заставит кого-то заплатить за все, что ему не по душе, просто пока не знает кого.

– Со своими друзьями он хорош.

– Ну знаешь, вообще-то неудивительно, что он окружен друзьями. Их объединяет ненависть. Так кто угодно может завести себе друзей: находишь безработного, недовольного жизнью парня. У него нет денег, нет девушки, ему хочется к кому-нибудь прибиться. Политических убеждений у него тоже нет. Внушаешь ему, что гастарбайтеры украли у него права, принадлежащие ему по рождению, квартиру, работу и даже лучших белых девушек. Он это заглатывает, и ты посвящаешь его в последний миф, ключевой, о кознях евреев: все проблемы – следствие еврейского заговора, цель которого – власть над миром. Нет ничего проще, уж ты мне поверь!

Я потрясенно молчал. В чае было слишком много лимона и слишком мало сахара.

– Интересно, как он отреагирует, если узнает, что я еврейка.

– А ты еврейка?

– Ты что, не знаешь?

– Кейтлин Медоуз – вроде не еврейское имя.

– Еврейство передается по матери, – объяснила она. – А имя Кейтлин мне дали на случай, если история повторится. – Она подхватила проходящего рядом Коперника и усадила к себе на колени. – Пожалуй, я поговорю с Бенуа, – сказала она, проводя рукой по кошачьей шерсти.

Следя взглядом за этим сосредоточенным и заботливым движением, я выпил кислый чай до капли.

На следующее утро, словно почуяв неладное, Бенуа заявился ко мне. Он привел с собой Ташу, та радостно напрыгнула на меня.

– Ей нравится в лесу, – сказал Бенуа. – Здесь привольно.

Я только проснулся и, не успев ни умыться, ни позавтракать, встретил его в одних трусах.

– Газету читал? – спросил он, потрясая передо мной «Вестником региона».

Я успел разглядеть лишь фотографию велосипедиста и заголовок о наводнении на юге страны.

– Нет.

– Ну так прочти. Как можно не читать газет?! Тебя что, не интересует, что творится в мире?

Я налил ему кофе, который мать сварила для меня.

– Городской совет принял решение, – сообщил он. – В приходском доме будет устроен приют для беженцев.

Я намазал маслом тост и принялся медленно его жевать. Власти совершили ошибку. Ничего, кроме неприятностей, от такого решения ждать не стоит. Я прочел это во взгляде Бенуа.

– Ты бензин купил?

Он вынул из сумки пять пустых бутылок из-под «Перье» и составил их рядком на столе. Я смотрел на них и молчал.

– Ты знаешь, как это делается? Наливаешь бензин, хорошенько пропитываешь фитиль и плотно закупориваешь для транспортировки. Потом надо будет отвезти их в город.

– И что ты собираешься с ними делать? – спросил я, стараясь говорить самым обычным тоном.

– Послушай, Лукас. Представь себе, какие последствия повлечет это решение для района: ганцы, китайцы, бразильцы – все друг у друга под боком, все вперемешку. Вот где настоящая взрывоопасная смесь! Денег у них нет. Языка они не знают. Как раз то, чего недоставало Сёркль-Менье! Я мог бы показать тебе статистику: возле таких приютов всегда угоны, взломы, вандализм…

Он постучал ложечкой о край чашки и бесшумно отхлебнул кофе.

– Хорошо, но что ты собираешься с этим делать? – повторил я.

– В приходской дом пока никого не заселили.

Капли кофе влажно блестели у него на губах. Я не уставал дивиться спокойствию, которое он излучал. Он шевелил только рукой и губами. Хорошо, что я еще толком не проснулся, иначе принялся бы нервно сучить ногами под столом.

– В дом? Ты хочешь закинуть эти коктейли туда? Но это опасно!

– Если ждать дольше, ущерб окажется намного серьезнее, а пострадавших – больше. Разве к этому мы стремимся? Я не хочу, чтобы люди пострадали, – я собираюсь лишь припугнуть их. Немного попортить имущество в благих целях. Тогда они сами оттуда уберутся.

– И все же это опасно. Для жителей соседних домов, для прохожих.

– Не переворачивай все с ног на голову, Лукаc. Тебя послушать, так это им угрожает опасность. На самом деле, в опасности мы. Это наш народ и наша страна под угрозой исчезновения. Ты получил по башке в Сёркль-Менье, но ты молод и силен. А если бы это была твоя бабушка или сестра? Мы как мужчины должны взять на себя ответственность.

Он вытащил из коробки на столе бумажный платочек и промокнул им уголки рта.

– И ради бога, не думай, что я ксенофоб. Я живо интересуюсь другими культурами и безмерно их уважаю. Но чужой национальный характер не может процветать здесь. Африканцы в джинсах, индийцы в кроссовках? Нет, мы обязаны защитить их от влияния Запада и отправить обратно на родину. Здесь их ждут одни несчастья. Чтобы интегрироваться в общество, им придется отказаться от национальной самобытности. Распрощаться с традициями и обычаями предков. Разве это дело?

Бенуа встал, опираясь ладонями о стол. Его чашка оставалась еще полна, но он захотел пойти в кузню. Он протянул мне три бутылки, а сам взял две оставшиеся и придержал для меня дверь.

Пока мы шли по саду, я пытался быстро соображать. За нами трусила восторженная Таша, то и дело срываясь с тропинки, чтобы выкопать из норы воображаемого кролика.

– Знаешь, я все-таки не хочу в этом участвовать, – выговорил я у порога кузни.

Несмотря на ранний час, уже было жарко. В воздухе роилось невероятно много мух.

Бенуа опустил бутылки на перепиленный верстак, я поставил свои рядом. Открыв футляр бензопилы, я вытащил канистру, уже наполовину пустую.

– Твоя нерешительность только все усложняет. Чего ты добиваешься? Чтобы я подождал, пока в дом заселят людей? – спросил он, склонившись над футляром. Потом показал на пистолет, который лежал на дне и не ускользнул от его зорких глаз. – Я научу тебя с ним обращаться, обещаю.

– Лучше забери его, – сказал я. – Я не хочу учиться. Да и зачем? Вы же все равно против насильственных…

– Лукас! – перебил он, положив руку мне на плечо, как тогда с Кейтлин. – Как друг, которому ты небезразличен, хочу дать тебе совет: не будь слюнтяем. Защищай себя. Вооружись и будь готов к любым передрягам. Иначе ты обречен жить в страхе. Вот я ко всему готов. Мое оружие – моя сила. Я понимаю, тебе хочется, чтобы мир был справедливым и бесконфликтным. Но мир не таков. Он изначально к тебе враждебен. И я всегда исхожу из предпосылки, что всякий, кто ко мне приближается, делает это с недобрыми намерениями. До тех пор, пока он не докажет обратное.

Бенуа потряс меня за плечи, словно желая разбудить. У меня все поплыло перед глазами. Я молчал, не зная, что сказать.

– Мне тебя очень жаль. Ты мой друг, и от этого мне еще тяжелее. Но ты всегда будешь неудачником. Ты не готов к агрессии. Что бы ни случилось, ты встретишь это вежливой улыбкой. Ты не понимаешь, на что способны другие, потому что сам на это не способен. Ты не чуешь опасности. Тебе, может, кажется, что это доверчивость, а по мне – это наивность.

Он сунул канистру мне в руки, но я поставил ее на пол, вышел из кузни и встал у входа.

– Что ж, нет так нет, – сказал Бенуа.

Он снял с гвоздя на двери старый фартук деда и надел его. Огляделся, нашел воронку и залил через нее в бутылки бензин. Разорвал тряпку на полоски, скрутил из них фитили.

Таша то и дело заходила в кузню и со слезящимися глазами принюхивалась к повисшему в ней тяжелому, дурманному запаху.

– Мне нужна картонная коробка для них, – объявил он через несколько минут.

Я не шелохнулся. Мать на моем месте не торопясь закурила бы сигарету.

Мое нежелание помогать не остановило Бенуа. Посмотрев по сторонам, он быстро нашел подходящую коробку.

– Теперь нужно свезти их вниз. Это самое сложное, – сказал он. – Спрошу у Кейтлин, не согласится ли она помочь.

Упоминание ее имени встревожило меня больше, чем я готов был признать. Я просунул голову в дверь и уткнулся взглядом в стройный ряд готовых коктейлей.

– Не впутывай в это Кейтлин, – быстро сказал я.

Он щелкнул языком, будто я ляпнул глупость.

– Мы с Кейтлин много разговаривали. Больше, чем ты думаешь. Я ее знаю. Она на нашей стороне.

– Она ни за что не согласится, забудь!

– Само собой, она не будет знать, что именно перевозит, умник! Это всего лишь пара бутылок дорогого вина в плотно закрытой картонной коробке. Главное, не пролей, а то она сразу почует запах.

Бенуа сунул мне в руку большой моток скотча, который я видел впервые, – видимо, он принес его с собой. Он развязал фартук и повесил его обратно на гвоздь.

– Пойду объясню ей. Про нашу вечеринку – сечешь?

– Да, – ответил я. – Иди-иди.

Язык казался распухшим и неповоротливым, как после похода к зубному. Я довел Бенуа до калитки. Он пересек дорогу, а я поднялся в дедову спальню и залез на стол.

Завидев ворвавшуюся в монастырский сад Ташу, кошки бросились врассыпную. Бенуа постучал в узкую деревянную дверь кухни. Прошла вечность, прежде чем ему открыли. Но он не сдавался, и в конце концов Кейтлин вышла в сад. Разговаривали они недолго. Кейтлин выглядела взволнованной и возбужденно размахивала руками, Бенуа что-то отвечал. Она медленно оглядела его начиная от ботинок, пока не уставилась ему в лицо. Затем развернулась, переступила через порог и захлопнула дверь у него перед носом.

Бенуа с сердитым видом зашагал обратно к кузне. Я спрыгнул со стола и стал наблюдать за ним через кухонное окно: он зашел внутрь, вышел с коробкой в руках и стал осторожно спускаться с холма. Позади трусила Таша, в лицо ему било солнце.

Вечером в Сёркль-Менье на открытом складе автопокрышек вспыхнул пожар. Внушительный столб черного дыма хорошо был виден с холма. Я глядел на него из сада; горело там, где мы с Алексом и Бенуа ждали в машине перед операцией с липой.

Позже я услышал от Бенуа, что пожар был всего лишь разминкой. Алекс выдвинул другую версию: в то утро Бенуа узнал, что Кейтлин – «грязная еврейка».

Несколько дней ничего не происходило. Я продолжал пилить дрова, стараясь поскорее истратить бензин. В истории с коктейлями я поставил для себя точку. Мне казалось, я достаточно ясно дал понять Бенуа, что хоть и дорожу нашей дружбой, но идти за ним до конца не собираюсь. Кейтлин помогала мне, но Бенуа не поминала ни словом. Если не считать одного случая. Мы с полчаса таскали охапки дров к дороге, попутно рассуждая о том, чем хотим заниматься в будущем, и вдруг она без всякого повода сказала:

– Нетерпима я только к нетерпимости.

И тут же вернулась к работе, как будто эти слова вырвались случайно и не были предназначены для моих ушей.

В тот же день, как раз когда мы закончили и Кейтлин по счастливой случайности ушла обратно в монастырь, чтобы помочь с чем-то матери, на холм поднялись Алекс и Бенуа. Такими веселыми и возбужденными я их ни разу не видел. Они заметили меня еще с дороги и замахали руками: есть, мол, разговор.

– Это как раз для тебя, Лукас! – закричали они уже издали.

У Алекса в руках была банка пива. Он пару раз приложился к ней и выбросил в кусты.

– Ты же у нас за ненасилие и демократию? Так у тебя есть шанс высказать свое мнение городским властям.

Обойдя дом, Бенуа и Алекс зашли в сад. Они постоянно перешептывались и время от времени прямо заходились от хохота.

Если бы я не знал Бенуа, то подумал бы, что он напился. Он то и дело скрючивался пополам и хлопал себя по ляжкам, и его громогласный хохот эхом разлетался между холмами.

– Как ты назовешь турка в мусорном баке? – подойдя ко мне, первым делом спросил Алекс.

Ответа, понятно, не предполагалось. Он так заржал, что не сразу смог досказать свой анекдот:

– Эгоистом! Ведь туда могло бы поместиться гораздо больше турок!

Я улыбнулся – шутка показалась мне смешной и не хотелось портить им удовольствие.

Бенуа взревел от смеха, но тут же опомнился и вытер рот платком.

– Извини, – проговорил он, икая.

Их лица пылали, глаза слезились. Поддерживая друг друга, они опустились на траву.

– Не на солнце, не на солнце, – сказал Алекс, по-собачьи вертясь вокруг своей оси в поисках подходящего места, – а то еще почернеем!

Они уселись в тени низких кустов. Какое-то время оба молчали, но стоило им взглянуть друг на друга, и они прыскали со смеху, как девчонки.

– Ну хватит, – выдохнул Алекс и повторил: – Хватит.

Они еще немного поерзали, пока не укрылись в тени полностью, с ботинками.

– Вообще-то мы пришли тебе сообщить, что сегодня вечером планируется демонстрация, – наконец объявил Алекс.

При слове «демонстрация» оба посерьезнели, да так, что я испугался.

– Против чего? – спросил я.

– Против беженцев в приходском доме.

Своими длинными пальцами Бенуа принялся вырывать из земли травинки. Они были жесткими и сухими; он складывал их рядком у себя на ладони.

– А что ты, собственно, об этом думаешь, Лукас? По-твоему, это хорошая идея – поселить там беженцев?

К этой тактике Бенуа прибегал и прежде: задавал вопрос и ждал, пока я попадусь в ловушку собственных рассуждений.

– Они должны адаптироваться, – выпалил я.

Об этом я уже думал. И свой вывод мог подкрепить аргументами.

– Может ли мужчина превратиться в женщину? – спросил Алекс.

Вопрос, понятно, был риторическим. Очередная шутка?

– Вот так и араб не может превратиться в европейца.

Бенуа терпеливо переплетал вырванные травинки. Глаз он не поднимал.

– Я не об этом спрашивал, – тихо сказал он. – Я спрашивал, считаешь ли ты хорошей идеей устроить приют для беженцев в приходском доме в Сёркль-Менье?

– Нет, – ответил я.

– Почему нет?

– Я считаю, что в районе от этого будут только неприятности. Там и без того куча проблем. Все время платить за ущерб городу не по карману.

– Совершенно верно! – Бенуа поднял на меня глаза. – Нам приходится платить за этих черномазых дважды: сначала в виде гуманитарной помощи голодающему континенту, а потом – когда они уже здесь. Спрашивается, куда деваются все эти деньги? Мы посылаем доллары туда, а они едут сюда. Почему? – Он умолк и, прикрывая глаза от солнца, поглядел по сторонам. – Но так хочет городской совет. Это демократически принятое решение.

– Жителей Сёркль-Менье никто не спрашивал, – возразил я. – У них нет представительства в городском совете.

– В точку! – криво усмехнулся Бенуа. – Власти вынуждают горожан жить бок о бок с людьми, угрожающими их безопасности. Это ведь диктатура, не так ли? Лодка переполнена. А они этого не желают понять.

Он сбросил травинки с ладони и втер их в землю подошвой, так что от них остались лишь коричневые ошметки.

– Не можем же мы пустить в страну всех желающих! – добавил Алекс. Он почему-то особо притягивал мошкару. Мошки прямо облепили его, но он не обращал на это внимания. – Только шлюхи всегда оставляют дверь открытой.

Я закивал – сам не знаю зачем. И подтвердил:

– Они должны адаптироваться. И лодка уже переполнена.

Бенуа поднялся и обеими руками стряхнул траву с брюк. Он подождал, пока встанет Алекс.

– Так вот, мы пришли сообщить тебе о демонстрации, – сказал Бенуа. – Это твой шанс. Ты говорил, тебе семнадцать, – он сделал паузу, словно давая мне возможность признаться во лжи. – Через год ты достигнешь совершеннолетия. Пора стать личностью, Лукас. Пора рисковать, пора переходить к действию. Нельзя всю жизнь просидеть на заднице, надеясь, что за тебя все сделают другие. – На циферблате его часов плясали солнечные блики. – Настали плохие времена, и только мы можем это исправить. Мы первое поколение, которое не может рассчитывать на то, что жизнь сложится лучше, чем у родителей. А еще мы первое поколение, которое вынуждено делиться всем с братьями-мусульманами, и это неслучайно.

Они объяснили, где и когда сбор. Я не сказал, что приду. Но и что не приду – тоже не сказал. Я промолчал, чтобы дать себе время подумать.

Когда через час я оттащил очередную охапку дров в дальний угол сада, то обнаружил, что штабель, который я складывал там три дня, исчез. Я спросил Кейтлин, не она ли увезла дрова; она сказала, что собиралась, но мать на весь день забрала машину. Я вспомнил костры во дворах Сёркль-Менье и почувствовал, что закипаю от злости. Из-за этой новой кражи я и решил участвовать в демонстрации.